117-я куйбышевская стрелковая дивизия 1-го формирования

ПЕРВЫЕ.

НА ЧЕТЫРЁХ ФРОНТАХ

окопная хроника боевого пути 117 сд

      
                                                         НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА -      117sd.wmsite.ru                             
                           


В данном разделе новостей нет.
НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА -      117sd.wmsite.ru

15.1. Как это было. Наумов Степан Кузьмич,

Наумов Степан Кузьмич

политрук саперной роты 240сп, младший политрук.

 

                                                  

В 20 числах сентября 1941 года мы, окруженные солдаты, находились в г.Золотоноша. Есть-то, ведь, хочется. Без спроса ничего не возьмешь, хотя и зна­ем, что через несколько часов, дней все достанется фашистам. Я вместе со старшиной Бирюковым зашел в один хороший пятистенный дом. Видимо хозяева дома неплохо жили при Советской власти. И обстановка в избе хорошая. Захо­дим в заднюю избу, из передней выходит мужчина лет 55. Поздоровались. Я спрашиваю у него: «Дяденька, не найдется ли у вас что-либо поесть? Мы сов­сем проголодались?"

А он вместо сочувствия ответил мне так:

-    Чтобы я вам, москалям, давал хлеба. Нет не дам. Скажите спасибо за то, что вы, москали, до сих пор питались нашей украинской пшеницей.

Может быть, этот старик принадлежал к числу недовольных Советской властью, но факт такой был. Переодевание.

К вечеру 22 сентября 1941 года мы с Бирюковым по оврагу вдоль какой-то речки пришли в село Великий Хутор, оно, видимо, относилось к Золотоношскому району. Расположились в конце огородов в тальнике (в кустах) и наблюдаем, сидим. Село вовсю занимают немцы. Все это происходит без единого выстрела. Мы смотрим, насколько позволяет обзор, на одну и на другую сторону речки. Нам надо точно выяснить: в какие дома немцы заходят на ночлег, а в какие нет. В этот момент к нам приходит еще один русский солдат, по петлицам ар­тиллерист. У всех у нас пока есть оружие: 2 винтовки, один пистолет. О воо­руженной борьбе мы уже не думаем, думаем, как бы войти в один из домов, не занятых немцами, и переодеться в гражданскую форму. Я даю указание закопать оружие. Закапываем в кустах. Стемнело. Теперь я говорю им:

-    Я пойду один вперед, зайду вот в эту хату (показываю рукой). За мной мет­ров через 20-25 пойдет Бирюков, а за ним на таком же расстоянии пойдет сле­дующий.- В случае если меня заметят немцы, то вы оба сразу назад в кусты и бегом бегите вдоль речки.

Однако, Бирюков отказывается от этого плана. Говорит, что пойдет вместе со мной. Так мы ни к чему не пришли, а пошли друг за другом, почти вместе.

Я первым подошел к двери сеней одной хаты и тихо постучал. Вышла в сени хозяйка дома - женщина лет 30-35 и спрашивает:

-    Кто там?

Я говорю тихо:

-    Откройте, пожалуйста, мы русские солдаты, нам надо переодеться.

Она открыла дверь, все трое заходим в избу. Я рассказал ей, что нам надо переодеться, и мы можем уйти. Она со своей стороны заявляет, что на двоих найдет что-нибудь переодеться, но третьему не будет. Тут же она спрашивает нас: - Хлопцы, не хочет кто-либо из вас устроиться примаком? Кума моя хочет принять примака.

Наш артиллерист быстро изъявляет желание устроиться примаком. Его уво­дит она к своей куме. Что дальше с ним стало, мы не знаем.

Потом она подобрала нам всякое барахло переодеться. Ничего хорошего сре­ди него не было, но что сделаешь, не пойдешь же искать по домам. Мы сняли все свое верхнее вплоть до обуви и надели то, что она дала. Потом она пред­ложила нам поужинать. На это мы охотно согласились. Во время ужина мы уви­дели, что за занавеской у неё есть мужчина. Вот только и мы не спрашивали, и она не сказала о том, кто он такой: муж настоящий, или примак. Ни в какие разговоры он с нами не вступал, да и мы особого интереса к нему не имели.

Нам теперь все это было безразлично. Мог и настоящий муж оставаться при отступлении и окружении, мог и примаком кто-то устроиться, ибо где-то надо прожить и прокормиться в эти трудные времена. В плен ведь никому не охота попасть. Вот и пристраивались некоторые временно примаками.

Потом попросили её согласия, чтобы побыть у неё до утра, провести ночь, Она дала согласие. Во всем командовала она, а не мужчина. Чувствовалось, что она здесь полноправная хозяйка.

Утром встали мы рано, до табуна. Спасибо ей, она дала нам по стакану молока, по кусочку хлеба. Позавтракали, попрощались и вышли на улицу. Идем по селу, держим путь на восток. По улице села немецкие солдаты-связисты лазают по столбам, налаживают связь. Они на нас никакого внимания не обра­щают. Прошли село. Без карты, по солнцу держим путь на восток. Нас захватили в плен.

Так прошли мы одно село, другое. По дороге никого. Ни один немец нам не попался в пути. В селах мы никуда не заходили. После обеда идем по полю. На правой стороне дороги в метрах трехстах от нас виднеется небольшое озеро, около озера военный фургон. Я решил зайти туда и посмотреть, нет ли в фурго­не чего-либо съестного. Пошли туда. В фургоне ничего, кроме санитарных ха­латов не было. У озера ходила овца. Откуда она, бедняжка, сюда попала? Ведь в этих районах овец не держал? Так посмотрели мы и решили выйти на дорогу прямиком. Не успели дойти до дороги и вдруг, откуда ни возьмись, встали перед нами два вооруженных немца. "Хенде Хох!" - кричит один. Мы ничего не поняли, подходим поближе к ним, и я начал им толковать по-своему. Хочу сказать, что мы крестьяне, ищем заблудившихся или раненных лошадей. Я говорю и тыкаю се­бя по груди:

- Их бауер. Бауер. Ферде. Ферде!

Они, конечно, меня поняли, начали между собой болтать по-своему. Пример­но я догадался, что один немец хочет отпустить нас, а другой с ним не согла­сен. Что было бы дальше, не знаем. Но в это время по другой дороге шла не­мецкая грузовая машина с немецкими солдатами. Один из немцев, задержавших нас, выстрелил вверх. Та машина остановилась, нас повели к этой машине, по­садили на неё и повезли.

Привезли нас в расположение какой-то немецкой воинской части. Потом уз­нали, что это село Белоусовка Драбовского района Черкасской области (тогда оно входило в состав Полтавской области).

Наступил вечер. Немцы поужинали из походной кухни. Суп у них остался. Тогда они решили и нас накормить. Налили нам суп гороховый с кусками сала. Мы, конечно, не отказались. Съели то, что нам дали. Хлеба они нам не давали, да и сами ели суп без хлеба. Затем один из немцев повел нас и привел в ла­герь. Оказывается, под лагерь временно приспособили бывший колхозный свинар­ник села Белоусовка. Свиней в свинарнике не было. Вместо свиней тут были наши солдаты - пленные в военной и гражданской формах. Вполне понятно: раз свинарник, то какие же тут могут быть условия для жизни людей? Но мы были уже не люди, а толпа без Родины, без гарантий на жизнь и существование. Си­дели, лежали, кто мог и спал сидя прямо на навозе. Лежать места не было. Провели ночь кто как смог. Здесь могли быть знакомые и однополчане. Но никто тут своих не ищет. Мне тем более нельзя было искать. Я наоборот старался, чтобы меня никто не узнал. Политрукам, комиссарам и евреям в лагерях была одна дорога - расстрел. А я ведь политрук. Поэтому ни с кем не разговаривал, ни с кем не знакомился. Вот так просто мы с Бирюковым вместе с тысячами дру­гих бедных солдат Красной Армии оказались в плену у фашистов. И в голове не вмещается эта мысль, но факт есть факт.

Наутро дали баланду. У кого были котелки или еще какая посуда, поели эту баланду. У нас с Бирюковым никакой посуды не было, поэтому баланду мы не попробовали. Всех нас выстроили по пятеркам. Кто в военной форме вперед, а кто в гражданской – назад. В передних рядах в каждой пятерке выделялся от­ветственный, а в задних рядах ответственных не было. Ответственные должны были отвечать своей головой, если из его пятерки убежит кто-либо.

Потом, после пропагандистской речи переводчика, доказывающего о том, что здесь в свинарнике, нам жилось плохо, а вот в другом лагере (г.Лубны), куда сейчас нас поведут, будет хорошо. Это им нужно было, чтобы пленные не убежа­ли в пути. После такой краткой церемонии нашу колонну повернули "направо" и "шагом марш" по дороге.

Прошли мы километра 2-3. Дальше нашу дорогу пересекает другая грунтовая дорога. По этой дороге двигалась на Восток колонна немецкой пехоты. Нас ос­тановили, чтобы пропустить их. Стоим и смотрим кто куда. Почти все смотрят на движущуюся колонну немецких войск. Я заинтересовался тем, где наша охра­на и чем она занимается. Вижу: буквально недалеко и напротив меня сидит на телеге немец часовой и пожевывает хлеб с молоком. Смотрит он туда, где дви­гается колонна немецкой пехоты. Я быстро взвесил обстановку и говорю Бирюко­ву тихо. Он стоял рядом со мной.

-       Я сейчас убегу.

-       И я за тобой.

Так долго не думая, посмотрел я еще раз на часового немца, спустил штаны прямо в строю и, как будто оправляться прыгаю в кусты. К счастью, тут были кустарники ракитника, протекала речушка шириной до 1,5 метра. Оправляться я, конечно, не хотел, сразу поднял штаны, посмотрел еще раз в сторону часового и, убедившись в том, что он также занят своей работой, пополз дальше. Полз долго, изредка оглядываясь назад. Потом встал на ноги и побежал бегом. Таким образом, я очутился в колхозном кирпичном сарае. Здесь я лег у ворот завода и смотрю назад на свой путь. Погони никакой нет. Потом показался и Бирюков. Лежим и думаем: что же делать дальше.

Ох, этот бедный желудок! Зачем же он такой жадный! Ведь только вчера вече­ром накормили немцы гороховым супом. Что еще надо? Ведь и суток еще не про­шло после этого. Нет, брат мой, его не обманешь. Что-то режет в животе, во рту пересохло. Чувствуется, что хочется есть. А где её взять еду-то? Пойти искать по селу, опять нарвешься. До вечера оставаться без пищи тоже нельзя. Ночью комендантский час, ходить по улицам запрещено, и никто тебя не пустит в дом. Выход один. Сейчас днем надо поискать себе еду. Поэтому решили пойти в ближайшее село. Идем по полю. Направление не знаю. Прошли километра 2-3 и показались дома. Приходим. Это был хутор села Митлашевка Драбовского района.

Заходим в крайний дом. Просим, не дают. Заходим во второй, третий, чет­вертый... Пока все напрасно. Все говорят, что таких шатающихся теперь много, что и сами живем кое-как. Так идем по ряду подряд. Зашли к одной доброй тет­ке. Разговорились. Муж у неё на фронте. Живой, мертвый и где воюет, не знает. Пять, шестеро детей у ней. Самой лет 35. Сыну самому старшему Николаю 14 лет. У ней топится печь. Мы спрашиваем поесть. Она и говорит: «Хлеба, хлопцы, у меня нема. Если хотите подождать, то я вам сварю картошку".

Она говорит, смешивая русские и украинские слова. Мы обрадовались. Ска­зали, что с удовольствием подождем. Сидим не без дела, а болтаем языком. Тут на скамейке швейная машина ручная. Нашей марки Подольского завода. Как увидел швейную машину мой Бирюков и заговорит:

-    Когда-то я был портным. Даже в Тамбове в мастерской работал.

Я обо всем этом ничего не знал. Мы ведь с ним познакомились только на фронте. Там не было времени об этом болтать. Тут хозяюшка сразу улыбнулась, посмотрела более вежливо и говорит:

-    Хлопцы, тут на станции Драбово горел санитарный эшелон. Вот мы, бабы, оттуда притащили кто что смог. Я тоже принесла парочку солдатских шинелей. Скоро зима, а детишки почти голые. Перешейте, пожалуйста, пиджачки из этих шинелей.

Я посмотрел на её детей и жалко стало. Почему-то они были высокие, ху­дые. Лицо и половина шеи были вымыты, ниже - засохшая грязь, хоть косырем скреби. Ведь на Украине бань нет у колхозников в деревне, а общественные, колхозные бани, если и были, то в это время они бездействовали, а такой большой семье мыться в ванне или же в тазике видимо было трудновато. Плохо было и насчет топлива.

Бирюков посоветовался со мной. Как быть? Думали, думали. Пойти дальше, в плен опять попадешься. Ведь в каждом селе 10-15 полицаев во главе с на­чальником полиции, староста. Так просто не проживешь. Пойти в примаки у нас и в голове не было. У него была мать на Тамбовщине, любимая жена, сын и дочь. А жену он, правда, любил и часто вспоминал её.

Вот решили заняться портняжеством, пережить как-нибудь зиму. А весной там будет видно.

Тут я начал пороть шинель. Тоже ведь хочется кусок заработать. Она раздобыла утюг у соседей, а Бирюков начал уже гладить. Так началась рабо­та. Дня через два он закончил пиджак. Понравился он хозяйке. Надели на мальчика Колю, тот аж пляшет, радуется. Прибежали и соседки. Посмотрели работу, хвалят. Так по всему хутору пошел слух, что на хуторе есть порт­ной, кроме хутора никуда мы не ходили, работы и здесь хватало. Тем более, мы не так и старались торопиться. Работали только за еду. Кормили, правда, хорошо, ставили на стол то, что могло быть в эти тяжелые дни.

Так прожили мы до марта месяца. Весной и сами думали двинуться  на Черниговщину, где местность была лесистая. По слухам, уже кое-где и парти­заны начали действовать. Но враг опередил нас.

 

 Облава.

      В марте 1942 года мы работали на хуторе у одной тети Марченко Гали П.. От мужа она получила лишь одно письмо. Писал он, что воюет в Белоруссии в районах Гомеля. Так и живет она сейчас, не зная о том, где он воюет, живой или нет. У ней был сын Володя, лет 7-8. Мальчик был здоровый бодрый и впо­лне нормальный мальчишка. Школы не работали, и он пока не учился. Мать хо­рошо следила за сыном, он всегда ходил чистым и опрятно одетым. Сама Галя была женщина среднего роста, худощавая, черноватая брюнетка. Была очень бойкая не только языком, но и на деле. В хозяйстве у ней был полный поря­док. Чувствовалось, что она не только сейчас, но и при муже должна бы быть полной хозяйкой и распорядительницей. Родом она была из этого же села. Вдруг прибегает к нам одна соседка и говорит:

-    Хлопцы, тикайте скорее. Облава. Всех таких, как Вы, ловят и отправляют на станцию Драбово. Дивитесь-ка, сколько уже народу стоят на станции!

Мы вышли во двор, посмотрели в сторону станции Драбово и увидели лю­дей, арестованных полицаями. Что оставалось нам делать? Ждать, когда возь­мут? Ох, страшно, как это страшно снова оказаться в плену! Я быстро захожу в хату и обращаюсь к хозяйке:

-        У Вас в соседних селах в Байковщине или же в Мехедовке, нет ли родных близких, знакомых? -

-        Як же, есть, - говорит она.

Тогда записываю фамилии её родственников из Мехедовки и Байковщины. Попрощались, и в путь дорогу. Обещали еще заявиться и докончить начатую работу. Пошли через огород на пойму речки, а затем полями по лесным поло­сам добрались до Мехедовки.

Мехедовка.

Мехедовка, как и другие села Полтавщины, показалась издалека. В степи глазом кажется, что вроде бы и близко, а идешь, идешь и все еще далеко. Местность ровная, лесов нет. Кругом поля, да поля.

Пришли мы под вечер в это село, разыскали нужный нам дом и вошли.

Сам хозяин был дома и встретил нас приветливо. Мы отрекомендовались. Ска­зали, что мы портные, окруженцы и пришли к вам по рекомендации Гали Марченко из Митлашевки. Хозяин обещал нам найти работу. Решили приступить к работе утром следующего дня. Они нашли швейную машину, утюг и другое, необходимое для работы. Мы приступили к работе. Хозяин и правда был душевным, понимаю­щим наше положение человеком. Мы остались с хозяйкой дома и продолжили свое дело, а хозяин ушел на работу в колхоз. День прошел. На другой день он опять ушел на работу. Вдруг прибегает хозяин с работы домой и говорит:

-    Хлопцы, беда. В селе облава. Забирают всех коммунистов, кандидатов партии; комсомольский актив и таких, как вы. Тикайте скорее. Як успокоится, обратно придете.

Дальше он рассказал страшный случай, который произошел сегодня в селе:

-    Полицаи ворвались в дом кандидата партии Иваненко и требовали с него вы­дать спрятанное оружие. Его обвиняли в том, что он якобы связан с партиза­нами и имеет оружие. Иваненко отрицал наличие оружия и отказывался в обвине­нии связи с партизанами. Полицаи выволокли его на улицу, били, ломали руки, требовали оружие. Его продолжали избивать, он истекал кровью. Тогда Иванен­ко решил умереть своей геройской смертью. Он сделал признание в том, что действительно у него оружие есть (признание было нарочное), что оно спрята­но в пруду подо льдом. Полицаи повели Иваненко голого босиком по снегу к пруду, заставили вырубить прорубь в том месте, где он якобы спрятал оружие. Иваненко сделал это все хладнокровно, без трусости. Потом он нырнул в про­рубь, чтобы искать несуществующее оружие, ушел нарочно под лед и покончил сам с собой.

Так кончилась короткая жизнь молодого коммуниста Иваненко из села Мехе­довка. Байковщина.

Да, оставаться в Мехедовке было нельзя. Облава, действовала ловко и изощ­ренно. За любое укрывательство нашего брата (окруженцев, а в понимании нем­цев - партизан) каралось, вплоть до расстрела. Местными жителями считались только те, кто на 22 июня 1941 года, т.е. на день начала войны, проживал в этом селе, городе. А остальные все считались укрывающимися партизанами.

По знакомому адресу приходим в Байковщину. Описывать село не могу, т.к. по улицам не ходил. Нашли опять нужный нам дом, людей, познакомились. Они нашли нам работу. Поработали три дня, больше у них работы нет, а без работы никто нас кормить не хочет. Вот и сейчас хозяин поблагодарил нас за работу и говорит:

-    Я тут поговорил с одним своим знакомым. Они обещали вам найти работу. Я сейчас отведу вас к ним.

Вот так, накормили нас ужином, и уходи на новое место. Даром кормить не хотят. Хоть бы спать на ночь оставили у себя.

День был субботний. Бирюков мой даже намекнул насчет того, чтобы идти в Митлашевку и помыться хоть немножко. Но я не совсем с ним согласился.

Мое мнение для него было закон. А надо бы. Все же митлашевцы для нас были более знакомыми, мы ведь, как-никак, почти зиму прожили. Итак, хозяин отвел нас к другим, новым работодателям. Приходим. Дом из одной комнаты, неболь­шой. В избе все прибрано, порядок. Хозяину и хозяйке примерно лет по 30. Детей, оказывается, у них нет. Он по возрасту должен бы быть где-то в армии, или на фронте. Но почему-то он дома? Приняли нас. Уже стемнело. Хозяин и хозяйка говорят нам:

- Хлопцы, вы ложитесь спать на эту кровать, а мы пойдем в гости гулять.

Так они ушли, а мы потушили свет и легли на койку спать. Бирюков лег к стенке, а я с краю. Заснули. Сколько времени было, не знаю. Я внезапно про­снулся и слышу стук в дверь. Проснулся и Бирюков. Я быстро встал и вышел в сени. Спрашиваю: "Кто там?"

Мне отвечают: «Это мы, хозяева. Пришли с гулянки".

Я открываю дверь и глазам своим не верю. Вместе с хозяевами у порога сто­ят два вооруженных украинских полицая.

Полицай кричит: «Вы арестованы! Немедленно собирайтесь!"

Я стал его уговаривать, говорю, что зачем нас арестовывать. Мы же не разбойники. А завтра утром мы сами придем к вам. Но они не жалостливы, хоть и были когда-то нашими советскими людьми. А были ли? А может быть, они тогда только притаились, ждали подходящего момента. Вот такой момент для них на­ступил. Теперь вот показывают все свое враждебное Советской власти нутро. Вот так предали нас новые хозяева.

Нас арестовали и повели в сельраду. Бирюков был красавцем, круглолицым, щечки у него были румяные. Эти холуи, немецкие, тупицы, думали, что если советский человек красивый здоровый, полнокровный, то обязательно должен бы быть комиссаром, политрукам. Вот они, пьяные морды, ведут нас и периоди­чески бьют сапогами Бирюкова, и бьют-то ведь как: прямо между ног по мягким местам и кричат: «Комиссар! Политрук! Жид!» - и другими   нецензурными пахаб­ными словами, бранью. В сельраде были еще два молодых парня, арестованные в этот вечер, как мы. Ночь провели в сельраде под охраной полицаев. Наут­ро нас всех четверых посадили на дровни и повезли в Драбовскую районную тюрьму.

 

В Драбовской районной тюрьме.

В Драбовскую районную тюрьму везли нас в конце марта. Еще лежал снег на полях, на проталинах уже ковырялись черноносые грачи. Солнце давало знать о приближении весны. Вдоль пойм рек и озер расцвели вербы. Слышалось веселое щебетание птиц. Ехали мы, арестованные бездомники, по своей же Родине, временно лишившиеся и Родины и совершенно беззащитные от унижения, оскорбления и даже жизни. Каждый ехал и думал, и вспоминал свою прекрасную Родину, Русь бескрайнюю, свою мать, кто и свою любимую жену, родных детей. Да, ду­мать было о чем. До чего же мы докатились, и что еще впереди нас ждет? Для нас сейчас пространство воли простиралось только на этих дровнях. Дальше уже без разрешения не могли шагнуть ни на шаг. Никто ни с кем не делился своими думами, ибо каждый был поглощен только прошлым. Настоящего и буду­щего у нас не было. Да разве можно было вспоминать вслух о своем прошлом, когда рядом с тобой сидит "человек" - полицай, страшно ненавидящий прошлое своей Родины.

В тюрьме.

Привезли нас в Драбовское полицейское управление, передали в распоряже­ние дежурного полицая. Дежурный полицай расписался на сопроводительном документе, отдал документ и повел нас в тюрьму. Тюрьма, не тюрьма, может просто камера предварительного заключения, все это не важно. Важно то, что это не так уж большое   прямоугольной формы одноэтажное кирпичное здание вместило в себе почти сотню заключенных. И всем хватало места не только сидеть, но и лежать. Это я пишу с небольшой иронией. Дверь железная, окна высокие и зарешечены. Пол цементированный, потолок в штукатурке. Нет ни коек, ни нар, а сплошной настил из старой соломы. Тут можно жить, да поживать, толь­ко не людям в зимнее время, а только мышам и крысам. Нет ни одной голландки, значит, вообще не отапливается. Вот сюда-то и собрали со всего района во время облавы всех членов и кандидатов партии, комсомольский актив и прочий шатающийся люд из нашего брата.

Впустили нас в тюрьму, и тут же полицай закрыл дверь на замок. Мы повер­хностно огляделись и увидели просто страшную картину, которую невозможно ни описать, ни словами рассказать. Опишу только вкратце. Люди уже не могли ни стоять, ни сидеть, а именно лежали, валялись на каменном полу, ожидая своей смерти. Все они были до того избиты шомполами, резиновыми шлангами и другими орудиями пыток, что на них не было ни фуфайки, рубашки были порва­ны от порки, из ран сочилась кровь или сукровица. Все это ведь сделали не немцы-фашисты-захватчики, а это было делом рук наших, только бывших наших, граждан Украины, в основном родившихся почти при Советской власти и воспи­танные в наших школах в духе дружбы, братства и интернационализма. Куда же подевались у них так быстро совесть, товарищество и дружба между народами? Вот до чего может дойти человек, слепо выполняющий изуверскую волю фашистов оккупантов.

У них, арестованных была семья: матери, жены, дети. Эти родные частенько приносили им что-либо покушать. Не жалели ничего для своих изувеченных род­ных. Приносили и куриный бульон, и блины и яички. Передача здесь разреша­лась, но свидания не разрешались. Однако редко кто из них мог подняться и поесть, поблагодарив за беспокойство и любовь своих родственников. Некоторые нам давали есть эти передачи. Мы просили, умоляли, чтобы они хоть сколько-нибудь поели, но силы у них уже не было. Довели их до крайности. Впереди их ожидала медленная смерть.

Так прожили мы в тюрьме 5-6 дней. Скажу правду, что почему-то в тюрьме полицаи нас (окруженцев) не били. Давали по 200 грамм сухарей в день и воду холодную. Иногда нас выводили убирать двор тюремный. Он был загорожен доска ми, а сверху натянут тремя рядами колючей проволоки. Один раз вечерком меня заставили убирать дежурную полицейскую комнату. Здесь я опять увидел полное изуверство полицаев. В дежурной полицейской комнате находилась аресто­ванная молодая красивая девушка (может быть и женщина). Её фамилию я не мог узнать, ибо полицай не выходил из комнаты, но все же я потом узнал, что она бывшая секретарь Райкома ВЛКСМ. В тюрьме были только мужчины, а она здесь в дежурной полицейской комнате. Когда я убирал полицейскую дежурную комнату, как раз происходила смена дежурства полицаев. Вот при мне, не стыдясь, отдежуривший полицай говорит новому сменному полицаю: «Отдаю я её в полной сохранности. Используй её как следует". Он, конечно, не такими сло­вами выразился, а своими бандитскими. Но и это, мною сказанное, вполне до­статочно для представления преступления этих ганнибалов.

 

В Золотоношской немецкой полевой жандармерии.

И так, в Драбовской тюрьме нас лично не били, над нами полицаи не из­девались. Мы "наслаждались" полицейскими тюремными порядками только глядя на других: избитых, искалеченных и изуродованных тел человеческого рода. Но есть такая русская поговорка, которая гласит: «Лучше один раз самому по­пробовать, чем сто раз услышать от людей". Доля правды в этом есть. Хорошо познает человек фашистские "новые порядки" тогда, когда он на своей шкуре по настоящему попробует эти «прелести". После этого у каждого может произойти отрезвление мозга, оценка прошлого и настоящего. После этого человек днем и ночью будет вспоминать свою Родину-мать, Отчизну, родных, близких. И, пожалуй, всю жизнь будешь думать, что» без Родины счастья нет".

Буквально в последних числах марта нас вывели из тюрьмы, посадили на машину и привез­ли в город Золотоноша Полтавской области. Город имел районное значение. Чем он, этот город, славился при Советах, я не знаю, да и теперь, я город по сути дела не видел. Нас высадили у какого-то большого дома, завели во двор, со двора - в коридор нижнего этажа трехэтажного здания.

В коридоре нас приняли, к нашему великому удивлению, не немцы и не по­лицаи, а совершенно молодые парни, украинцы, одетые в русские солдатские шинели, с белыми повязками на левом рукаве. Вроде даже на повязках были какие-то знаки или буквы. Я буквально ошалел. В первый раз я вижу таких еще предателей. Да, именно предателей. Впоследствии я узнал, что их назы­вали "Солдатами Германской вспомогательной Армии, сокращенно "ГеВА", а ре­бята-то были молодые, в возрасте примерно 18-20 лет. Ведь не поверишь это­му! И я бы не поверил, если бы их не видел своими глазами и лично не сопри­касался бы с ними. Что-то я нигде, ни в одном из послевоенных публикаций не читал и не слышал об этих солдатах ГеВА. А они именно были. Они служили и несли вспомогательную службу в немецкой полевой жандармерии. Несли охра­ну арестованных в тюрьмах, у тюремных камер. Сопровождали на допрос к не­мецкому коменданту и обратно. Если захотят, если им в чем-нибудь ты не пон­равишься, то они могли ловко, с молодецкой удалью, бить арестованного любо­го, хоть и родного отца. Добавлю: эти, пожалуй, более преданнейше служили своим холуям, чем даже полицаи.

Вот эти самые солдаты ГеВА построили нас, а нас было только четверо, все остальные местные заключенные остались лежать там, в Драбовской тюрьме. Построили и начали нас обыскивать. Обыскивали они со знанием дела, пункту­ально. Если на ком-нибудь увидят хорошую шинель, яловые сапоги, гимнастер­ку военную, то немедленно отбирали. Эти вот холуи нашли у меня при обыске в кармане небольшую записную книжку - блокнот. Как я до сих пор не уничто­жил его, как не вспомнил о нем? И сам не знаю. А все дело только в том, что мягковато обошлись с нами в Драбовской тюрьме. Не пришло еще значит мое полное отрезвление.

Взял он мой блокнот, открыл листок с последней за­писью и прочитал. А там написано было ясно:"22 сентября - бегство". Он и спрашивает меня: "Что за бегство? Откуда бежал?" Спасибо своей голове: не подвела она меня и на сей раз. Я и отвечаю ему: "22 сентября я бежал из Красной Армии". Фактически же 22 сентября, находясь в окружении, я попал в плен и на другое же утро убежал из плена.

Ответ мой ему очень понравился. Он даже повеселел, бедняжка. Мой ответ так вскружил ему голову, что отказался дальше перелистать и прочитать дру­гие ранние записи в блокноте. Там было кое-что, за что он мог бы зацепить­ся, и моя жизнь была бы в смертельной опасности. Но спасибо, этого не слу­чилось. Затем он дает мне блокнот обратно. Я спокойно и хладнокровно сую т его в карман, делая вид, что он для меня не представляет никакой опасно­сти. Далее солдаты ГеВА загоняют нас в камеру. Камера была довольно боль­шая, с железной дверью, с одним, зарешеченным железными прутиками, окном, обращенным на площадь перед комендатурой.

 

В камере.

Камера была не пустая, до нас уже за несколько дней заняли её первые обитатели. Давайте познакомимся с ними, пока у нас есть время и главное: не болят еще спины, да не побиты и зубы. Хоть и в камере жандармерии, ре­шил познакомиться с каждым в отдельности.

Первый. Мужчина лет 35. В военной танкистской форме. Был в окружении. Добрался до дома до города Золотоноша. При обходе квартир обнаружили его, придрались, считали, что комиссар, политрук. Раз так, то арестовали его и привели в жандармерию. Был уже на допросе, значит, успел насытиться фашистскими порядками.

Второй. Тоже мужчина того же возраста, в гражданской форме. Худощав, бледен. В разговор не хочет вступать, но все же кратко дал о себе знать. Оказывается, он жил дома с женой. Очень захотелось ему курить, а курева нет. Вот и решил он перейти через улицу к своему товарищу и насладиться табаком. Время было вечернее, комендантский час уже действовал. Так вот при переходе через улицу он был задержан патрульными полицаями. Обвиняли его в связи с партизанами, в нарушении комендантского часа. Арестовали и привели в жандармерию.

Третий. Наш третий был совсем еще жалкий мальчик лет 12. Работал он в немецком гараже. Производил уборку, носил немецким шоферам воду, горючее. В отсутствие немцев он взял (украл?!) электрическую лампочку от фары авто­машины. Может быть, он и не брал, но подозрение пало на него. Вот теперь сидит здесь в камере уже несколько дней без пищи и воды.

В жандармерии, в отличие от Драбовской тюрьмы, не кормят вообще, не раз­решается встречаться с родными и принимать от них передачи. В углу стоит параша, оправляйся, сколько хочешь. Но вряд ли кто будет пользоваться пара­шей, когда уже 3-4 дня человек не принимал пищу, не пил воду. Собственно говоря, сказать, что в жандармерии не кормят не совсем правильно. Кормят, ох как еще кормят! Даже досыта кормят! Но об этом потом.

Итак, я закончил характеристику трех новых знакомых, других двух, при­ехавших из Драбова, мы с Бирюковым уже знали хорошо. Это были детдомовцы, им было по 16-17 лет. Очень веселые парни. Их, как говорится, пока, имен­но только пока, и пушкой не пробьешь. Болтают, поют какие-то жаргонные песни. Я такие песни ни от кого не слыхал. Только от них впервые. Поэтому они у меня в голове не сохранились, да и нужно ли было забивать свою голо­ву такой бессмыслицей:

                                                 Я в субботу на работу

                                                 не пойду. Угу!

А суббота у нас каждый день. Угу! ... и т.д.

 

     Как закрыли полицаи железную дверь и зазвенели замки, я вытащил из карма­на свой злополучный блокнот и рвал зубами на куски, жуя, бросал в парашу. Никто меня не спрашивал: что я рву, зачем рву? Бывает же такое безразличие у людей.

Постепенно я втягиваю своих новых знакомых в разговор. Молодец маль­чишка. За дни пребывания в жандармерии он не плавал, не потерял еще юно­шеского задора, веселости. Охотно рассказывал о себе, о матери, о сестрен­ках. А вот про отца говорит он мало. Знает, что ушел воевать с фашистами. Умный мальчик. Знает даже, с кем воюет отец. Прислал отец несколько писем, а теперь, где он, живой ли? Ничего не знает. Отец был шофером. Любовь к ма­шине от него перенял и сын. Вспоминает он и с удовольствием рассказывает, что у него была небольшая собачка Жучка, но вот жизнь стала такая тяжелая, что собаке нечего стало давать, сами-то начали уже опухать. Да еще немцы за собаку налог заставляли платить по 10 рублей в год. А где же их взять эти деньги. Хорошо, что мальчик устроился на работу в немецкий гараж, хоть 200 грамм суррогатного хлеба дают ему, как рабочему, и то ладно. А вот со­бака подохла. Бегала она, бегала по помойным ямам, бедняжка, да упала на крыльце. Разве сейчас, говорил он, в помойных ямах найдешь что-либо съестного? Лежала без движения, сперва с открытыми слезящимися глазами, потом и глаза закрыла. Плакала ведь без голоса, только слезы у неё текли. Так она и подохла. Жалко ему собачки, хорошая, умная была. Но ничего, говорит он, война кончится, другого щенка возьму. Но только останется ли в городе к этому времени хоть пара собак. Глядя на него, разговорился и мужчина в танкистской форме, поддакивал и другой.

Оказывается, незадолго до их ареста оповестили всех евреев, проживающих в Золотоноше (они везде все были на особом учете и без разрешения никуда не могли выехать), чтобы они пришли в комендатуру с вещами для отправления в другие места жительства. Придумано было очень хитро. Евреи поверили, взя­ли с собой все хорошее из одежды, обуви, да, может, кто и припрятал в вещах кое-что драгоценное. Так собрались они с детьми, старики, старухи, всего человек 350 и стоят около комендатуры. Выходят немцы, выстраивают их, для порядку даже посчитали, сколько будет будущих мертвых душ. Повернули их направо и повели на край села к оврагу. Тал отобрали у них все вещи, даже сняли с них самих все, что можно было снять, видимо кроме нижнего белья, ведь немцы народ цивилизованный, разве они оставят женщин голыми. Может ведь и бог на них обидеться. У них ведь на пряжках ремней надпись: «Бог с нами". Вот так вместе с богом начали они расстреливать евреев из автоматов. А детей маленьких, говорят, кидали вверх, как кошек, и прямо на лету рас­стреливали. Такую вот страшную историю поведали нам наши новые Золотоношские знакомые.

После всего этого разговора больше у нас разговора не получилось. Каж­дый был в своих глубоких думах. Да, думать было о чем. Немецкая полевая жандармерия она не любит шутить. Мы начали задумываться и над тем, не пов­торилась бы такая картина и с нами. Разница между нами и этими евреями все же была. Была она в том, что нам уже, кроме своей жизни, терять было нечего. У нас не было ничего, кроме вшивого белья. Так мы легли на пол и проспали до утра. Оказывается, это я раньше не знал, слабосильный изнуренный человек засыпает быстро, спит хорошо. Частенько бывает и так: с вечера так вот лег спать, а глядь, на утро, он уже мертвый. Ни крика, ни шума, спал и умер. Как будто кто-то задушил его. Такое я видел впоследствии много раз.

 

На допрос.

Второй день пребывания в жандармерии начался для нас жарко, очень даже жарко. Дело в том, что с утра начали вызывать нас на допрос в кабинет не­мецкого коменданта, вернее даже не в его кабинет, а в кабинет пыток. Откры­валась и закрывалась дверь нашей камеры. Уводили и приводили солдаты ГеВА наших товарищей. Первый вызвали человека в шинели танкиста, вторым - чело­века в гражданской форме, потом двенадцатилетнего мальчика, взявшего элек­тролампочку от фары машины. Каждого из них приводили и, открывая дверь ка­меры, заталкивали вовнутрь. Люди падали на пол, лежали там долго, не про­молвив ни слова.

- Вот оно угощение,- думали мы, глядя на лежащих избитых людей.

Кого увели следующего на допрос, я до сих пор не знаю, не припомню. Не помню, видимо, потому, что им, наверное, был я сам, иначе бы вспомнил. А не помню потому, что досталось от этих палачей и мне довольно крепко, и я мог потерять после этого сознание. Теперь все по порядку. Вывели меня из камеры во двор, со двора на улицу, а с улицы, помню, поднялись по ступенькам на ка­кой-то этаж и зашли в одну комнату. Шел я в сопровождении солдата ГеВА. Комната была прямоугольной формы, большая. Осмотрелся. Впереди за столом сидел рыжий немец среднего роста в веснушках. В комнате присутствовали еще два немца, да сопровождающий солдат ГеВА. Вижу: вся глухая стена завешана ору­диями и предметами пыток. Тут висели нагайки, резиновые палки, пустотелые металлические трубки, наручники и т.д., К этой же стене близко примыкал и стоял станок для зажима головы истязаемого.

Позвали меня к столу, и переводчик на ломанном русском языке задал мне вопрос: "Ты полицая бил?" Ответ мой: "Нет не бил и не было такого случая". Переводчик: «Брешешь, сукин сын!" И тут неожиданно посыпались на меня удары кулаком по лицу (а может быть и не кулаком, а чем-нибудь другим). Били мето­дично прямо по зубам, по лицу. Глаза мои закрыты, кто меня бьет, не вижу. Били, били. Разбили челюсть, выбили коренной зуб. Вся челюсть в крови, а они, как голодные волки жаждали крови. Вот она кровь, течет изо рта, даль­ше, подвели меня к станку, кто-то из них сунул мою голову в тиски станка, закрепили. Сами же спустили мои штаны и начали лупить по заднице, чем попало били, били. Ох, как били! Чем только били, не знаю. Не плакал я, не рыдал. Но после каждого удара у меня издавался звук: «Ох! Ох! Ох!" А удары падали и падали. Неужели они не уставали, гады? Или же они поочередно работали? Дальше уже я потерял сознание. Может я упал? Не знаю так же о том, сам ли я  шел, вели ли меня, или же волокли. Очнулся уже на полу камеры. Раскрыл глаза. Все наши здесь, все молчат. Никто ни с кем ни слова. Так пролежали до следующего дня. Хотелось пить. Хоть бы намочить пересохшие кровяные губы. Но в жандармерии её не проси, не положено. Терпи. Держись. Все это полезно в жизни, если останешься после них живым.

О втором дне допроса описывать нечего, он точь-в-точь аналогичен с пер­вым днем допроса без преувеличения и без уменьшения даваемой порции уго­щения. О третьем дне допроса придется писать, ибо он частично чем-то отли­чается от первых двух дней допроса. Чтобы не повторяться скажу, что, как допрос, так и избиения и мои ответы были одинаковы за все три дня. Только вот был такой интересный случай.  После допроса и избиения меня, как обыч­но, вел солдат ГеВА. У меня как-то выработалась еще с юности привычка петь без слов мотив песни "Три танкиста". Песня эта была популярная после собы­тий у озера Хасан. Молодежь пела эту песню всегда, везде и всюду. Вот зна­чит, после допроса ведет меня он в камеру по улице. Я после избиения сам  иду, а голова не работала, глаза мутные. Не знал, где я, что со мной и т.д. Так вот на улице запел эту песню "Три танкиста". Холую фашистскому видимо не понравилась эта песня. Да я и сам бы не пел её, если не был бы в каком-то полудремотном состоянии. Именно, я шел, а сам был без сознания, без па­мяти. Видимо они били меня и по голове. Так вот, он сразу крикнул на меня: - А ты еще и поешь?!"- и начал бить меня прикладом, уронил, начал колотить и топтать ногами. Тут я проснулся и понял о том, какую допустил я большую ошибку. Вынудил повторное избиение. Затем привел он меня в камеру, может и притащил, вернее, приволок. Разве они будут таскать нашего брата? В крайнем случае, именно приволочет, как собаку.

В камере тишина, только тяжелые вздыхания слышатся от нас. Настроение скверное, прескверное. Думы, думы! И никакой перспективы впереди. Разбу­дил наше дремотное состояние звон дверных замков и скрежетания открыва­ющихся и закрывающихся дверей. Встали. Сидим. Смотрим в окно на улицу. Видим: перед комендатурой выстроено много русских военнопленных в красноармейских формах. Стоят они по пять человек в ряду. В конце колонны много людей выстроено и в гражданской форме. А на тротуаре возле домов толпа женщин, старух. Они поглядывают, ищут: нет ли здесь среди аресто­ванных своих родных: мужа, сына брата, или же вообще знакомых. Слышим, открывают и нашу дверь. "Выходите с вещами! - кричит солдат ГеВА.

Какие у нас могли быть вещи? Ничего у нас не было. Вывели нас и прист­роили назад к тем, кто в гражданской форме, тоже по пятерке. Как жаль, что я до сих пор не знаю о судьбе этого 12-летнего веселого мальчика. Он тоже вышел из камеры, это точно. Но поставили ли его вместе с нами в ряд? может его отпустили домой? Ох, как жалко, что я не знаю о нем ничего! А сколько перетерпел он, сколько перенес, бедный, за свои 12 лет.

Теперь по команде повернули всю эту группу арестованных "направо" и пошли. Пошли по улицам города, не зная куда. Всю дорогу думали, что ведут нас к тому же оврагу, как и евреев, для совершения последнего обряда, трапезы. Смотрели на весеннее солнце, старались набрать побольше воздуха в последние часы своей жизни. Не было слез, не было на сердце и воспоми­наний о своих близких. Как-то окаменел человек, был безразличным к своей жизни. Так бывает в минуты, когда ты стоишь на Земле и топчешь её напра­сно, без дела и думаешь лишь о том, примет ли она, эта земля-матушка, те­ло твое исхудалое с грешной душой. Сколько проклинаний услышал ты, боец Красной Армии, при отступлении от матерей, жен, девушек израненных исковерканных областей Белоруссии и Украины.

Привели нас на край села. Кругом изгородь, в середине ворота, а внут­ри - настоящие жилые помещения. У ворот поставлен продолговатый стол, стулья. Вокруг немцы. Остановили нас. Передние ряды подошли вплотную к столу. Один из немцев взял банку белой масляной краски, кисточку и по приказу офицера на каждом из нас начал выводить на спинах, на груди, на шароварах (брюках) и на головном уборе какие-то иероглифы - немецкие бук­вы " Кg  " это по-русски "Кг" или "Р" это по-русски буква "П". Начали сортировать. С буквой Кг загнали в одну сторону, а с буквой П в другую. На нас написали буквы Кg. Впоследствии выяснилось, что "Кg" сокращенно обогна­ло слово "Kriegsgefangene", т.е. по-русски "военнопленный". Буквой "П" обо­значались партизаны или партийные. Таким образом, с разными буквами отде­лили и разместили в разных бараках. Я был зачислен к группе военнопленных

Никакой связи между этими двумя группами людей не было, да и быть не могло, т.к. те, которых зачислили к группе "партизан", подвергались бес­прерывным пыткам издевательствам, у них была усиленная охрана. Даже в ту­алет их водили под охраной. Туалет был общий для всех, на улице. Между нами и ними было протянуто проволочное заграждение. Полагаю, что позже все они были уничтожены. Вот наши знакомые по жандармерии: человек в форме танкиста и худощавый человек в гражданской форме были причислены к группе "Р" (П), а мальчика среди них не было.

Жили мы в этом лагере не долго. Никаких, даже примитивных условий для жизни здесь не было. Спали все на полу, плотно прижавшись друг к другу. Бить здесь не били нас. Кормили каждый день просяным (не дробленным) супом. Свиньям у нас все же разламывают. Хлеба не давали совсем. Два раза просяной суп. Просо в желудке не переваривалось, так и выходило оно на этот свет целиком.

Через несколько дней из этого лагеря нас пешком большую группу плен­ных повели на станцию Гребенка (теперь это г.Гребенка). Шли мы по грунтовым дорогам и остановились на ночлег как раз в селе Белоусовке, это то село, где в колхозном свинарнике провели мы ночь до бегства из плена. Рас­положили нас во дворе бывшей школы. Уже растаял снег, на улице было тепло, кругом пели птицы. Только не было слышно ни в селе, ни в поле шума тракто­ров. Замерло село. Откуда ни возьмись, услыхали бабы о том, что пригнали в село партию пленных, бегут со всех сторон. Собралась огромная толпа женщин, ребятишек. Каждая хочет узнать: нет ли в толпе пленных своего, ми­лого человека (мужа по-украински), нет ли сына родного? Немцы их близко не пускают к нам, но и не запрещают переговариваться издалека. Утром сего­дня накормили нас в Золотоношах просяным супом, а теперь уже вечер. Ох, как хочется есть! Тут я подхожу ближе к женской толпе и кричу во весь свой оставшийся голос. Почему так: организм ослаб, обессилел, пропал и го­лос мой. Вроде бы кричу, а голоса нет:

-        Передайте, пожалуйста, Марченко Гале из Митлашевки, пусть она принесет что-нибудь покушать!

-        Кто ты ей, чоловик что ли? - спрашивает толпа.

-        Нет, не чоловик, а просто знакомый, - кричу я.

-        Ладно, передам обязательно! - кричит моя невидимая знакомая.

Тут начало темнеть, женщины постепенно разошлись по домам. Нас всех без ужина загнали в помещение школы. Мы легли рядом с Бирюковым и заснули крепким сном: одно дело устали в дороге, с другой - бессилие.

С рассветом мы встали. Вышли на улицу, кругом часовые стоят, а женс­кая толпа уже снова успела собраться, как говорится: чем свет. Бедные жен­щины! Какое у Вас сердце мягкое! Какая у Вас душа прекрасная! Чужое горе Вы всегда воспринимаете, как свое! Они, женщины уже успели сварить: кто картошку, а кто и суп, где-то появляется и кусок черного хлеба. Дарят они пленный, чем-то хоть угощают. Хоть по малу достается, но спасибо за это. Что-то и часовые немцы переменились. Не запрещают они женщинам давать нам свои последние кусочки. Я все поглядываю женщин, не пришла ли Галя, почему нет её голоса. Ведь скоро нас выстроят и опять погонят по дороге на Гребенку. Вот слышим голос из толпы: "Кто из вас просил Галю из Митлашевки?"

-    Это мы, мы с Бирюковым вас просили, Галя! - Она втискивается через толпу ближе к немцам и просит передать нам свою передачу в связке. Я подхожу близко, почти к ней, хватаю её передачу так жадно, как, будто её кто-то от меня хочет отобрать. Прижимаю узелок крепко к груди и ухожу вглубь: «Спасибо, Галя! Спасибо!" Бирюков тоже кричит: «Спасибо, Галя!" Развязали узелок, а там небольшая буханка хлеба и кусочек сала. Радости нашей не было конца: "Ай да Галя! Молодец! В какое время успела прибежать она так рано!"

Да, спасибо ей! После войны, в 1979 году, поехал я в гости к ним в село Митлашевку. Встретился с ней и с тетей Пашей. Я подарил им небольшие свои подарочки. Поблагодарил за все, за их помощь нам в те трудные для нас годы. Теперь уже тети Паши нет в живых, она ушла из жизни в 1987 году. А Галя Марченко, ей уже около 80 лет. Невысокая худощавая, черненькая как цыгана, женщина живет со своим мужем-примаком. Дай бог ей здоровья и долгую спокой­ную жизнь!

 

В Гребенке.

К вечеру этого дня мы пришли в Гребенку. На окраине Гребенки была немец­кая лесопилка. Вокруг высокое проволочное заграждение, несколько жилых ба­раков и помещение для кухни. Гребенка город небольшой. Это бывшая узловая станция. По дороге на Гребенку особых происшествий не было, если не счи­тать того, что по дороге один военнопленный устал, упал и не мог встать и двигаться дальше. Подошел часовой, покричал на него. Не встает. Попробовал прикладом бить - не встает. Разве оставят они его одного на дороге. Они не стали много думать, пристрелили его и все. Этим хотели дать урок другим пленным. Так остался он, бедняжка, на съедение зверей и хищных птиц. Даже и не закопали его в землю. Остальные все дошли до Гребенки. За два дня прошли 60 км. Это люди голодные разутые опухшие.

На следующий день нам дали немножко хлеба, по кружке чая (кипятку). Поели малость, и собирайся на работу. Даром кормить они не будут. Распреде­лили кого-куда на работу. Работы тут много. Оказывается, здесь была перева­лочная база. Меня послали на лесопилку. Других перетаскивать и грузить шпа­лы железнодорожные на платформы. Везде руководили работой сами немцы. Они кричали, ругались, торопили нас. Слова "дуннер веттер, швайне райне! Лусь! Лусь! Вайда, вайда, меньш!" для нас стали привычными.

Пробыли мы здесь до самой глубокой осени 1942 года. Повторяю, я работал на лесопилке, поэтому на другие работы таких закрепленных посылали редко. Описывать, как проходила работа не стоит, ибо каждый день было одно и то же. Все кричали, ругались и поторапливали. На работе был и смертельный случай. К лесопилке была подведена железнодорожная ветка. По ней подходили поезда с платформами круглого леса, а обратно увозили пиломатериалы, шпалы. Поез­да подходили тихо на небольшой скорости, при желании машинист мог бы и бы­стро затормозить. Работа на пилораме шла, в это время подходил поезд. Один из наших пленных не успел перебежать на другую сторону и остался вдоль до­щатого забора. Он стоит, перебежать уже поздно, а машинист видит, что чело­век стоит, его может поезд прижать и задушить. Машинист мог бы затормозить, но нет. Ни мастера не дали сигнала для остановки поезда, ни машинист не сделал этого. Так прижали и задавили человека ни за что ни про что. Кормили плохо, но с голода не умирали. Давали 300 грамм хлеба, да два раза баланду. Баланда здесь была лучше, чем в Золотоношах.

Интересно здесь было то, что немцы руководили работой, а охрану лагеря несли полицаи. Все полицаи состояли из бывших военнопленных этого же лаге­ря. А теперь они же с винтовками в руках охраняли нас, своих товарищей узников, чтобы они не убежали. Парадокс, но это было. Мордобойством пока они здесь не занимались, а несли только охрану лагеря. Избиением и мордобойством здесь занимался в основном один немец,  унтер-офицер. Он наводил здесь странные новые порядки. Поэтому этот лагерь занимает особое место по своим злодеяниям. Были обыденные каждодневные издевательства, но были случаи особой зверской жестокости!

Этот унтер-офицер был страшной фиброй. Фамилию, имя его не помню. При получении пищи, как закон, он всегда стоял около кухни  или около стола с кусками хлеба. Только всегда стоял он примерно с метровой дубиной в руках. Мы подходили к кухне с котелками в руках и в колонну по одному. Голодному человеку всегда кажется, что ему достался кусок поменьше, чем другим, или баланда пожиже. Вот он волей или неволей смотрел (оглядывался) на свой па­ек. Этого делать было нельзя. Кто хоть малость оглянется на свой кусок, тот обязательно получал удар дубиной. Надо было без оглядки, быстрее выхо­дить из кухни. Это явление было обычное, к этому мы уже начали постепенно привыкать.

Но был случай страшный, не обычный. Дело было так. Стоял сентябрь месяц 1942 года. В колхозах и совхозах началась уборка сахарной свеклы. Из лаге­ря военнопленных (Гребенка) отправили в какой-то колхоз две команды военно­пленных на уборку свеклы (буряк – по-украински). Охраняли их на работе ла­герные полицаи. Каждая команда работала отдельно. Человек, руководивший уборкой свеклы в этом колхозе агроном ли, бригадир ли жаловался охране, ругался, что эта команда работала плохо, не старалась. Что же он хотел еще этот ставленник немецкой власти от истощенных и изнуренных военнопленных? Чтобы работали бегом и без отдыха? Думал ли он, к чему может привести его жалоба на этих бесправных людей? Значит и он теперь ненавидел своих солдат Красной Армии, ныне находившихся в плену. Он хотел выслуживаться перед сво­ими новыми хозяевами. Вечером по прибытии в лагерь охрана доложила унтер-офицеру о том, что одна команда работала плохо, что мастер остался работой недоволен. А унтер-офицеру это уже было достаточно. Для него повод есть для издевательства.

Он, этот унтер-офицер, выстроил всех пленных лагеря в круг. Выстроил и немецкую охрану, всех полицаев. Уложил он на землю животами вниз всю коман­ду, работавшую на свекле в составе примерно 25-30 человек. Сам сел в сере­дине круга на стул. В руках была дубина длиной около метра. Отобрал из ле­жащих четыре человека и начал бить своей дубиной каждого в отдельности. Бил по-страшному, долго. Изуродовал людей окончательно. Устал. Потом рас­стегнул китель, закурил сигарету. Сам пыхтит, с него течет пот. Вот как крепко работал, зверь. После отдыха отделил другую четверку и начал дейст­вовать так же. Так продолжалось до тех пор, пока он не расправился со всей командой в составе 25-30 человек.

Потом он приказал своим солдатам поднять всех и повести их на работу таскать железнодорожные шпалы. Многие уже не могли подняться, были изуро­дованы, их унесли на носилках и бросили в подвал. Других заставили таскать шпалы вдвоем одну шпалу, обычно их таскали по четыре человека. Шпалы были сырые, тяжелые. Немецкие солдаты стояли с двух сторон и чуть что тыкали их штыками, били прикладами. После этого и этих всех увели на ночь в подвал. Ужином не кормили, это правда, здесь нет преувеличения. Вот все такие люди, умершие от голода, убитые, умерщвленные и сожженные в крематориях, числятся теперь по графе без вести пропавшие.

Примерно в октябре месяце 1942 года нас на поезде в телячьих вагонах, затисканных туда так, что не только лежать, но и сидеть не было возможности, повезли куда-то. Привезли нас в г.Лубны Полтавской области. Там сформиро­вали целый эшелон с военнопленными, туда же прицепили и наши вагоны. Кор­мить нас не кормили, дали по монашке (французский котелок) сырого картофе­ля и повезли на Запад. Ехали мы через Киев. За Киевом наш эшелон останови­ли на станции Дарница, выводили по-вагонно и давали баланду. Хлеба давали или нет, не помню. После этого ехали мы без воды и пищи до самого города Луцка. Не хотели немцы брать ответственность на себя за то, что по дороге нас не кормили, а оправдывались тем, что по дороге с эшелона пленные совер­шили побег. Вот в знак наказания, якобы, и не кормили. Что-то мне это не совсем верится, но могло и быть, люди ведь разные.

 

Пребывание в г.Луцке.

Военнопленный никогда не живет, а существует только как живое существо. Живет вошь. Потому  что он свободен на теле твоем, ходит и сосет вдоволь твою последнюю кровь. А военнопленный без разрешения шаг не может шагнуть, никогда, хоть вот этой несчастной баландой досыта наесться не может. Он не может говорить, мыслишь, петь плясать и радоваться природе: солнцу, воздуху воде. Вот я, например, с марта 1942 года и холодной водой не ополаскивал свое тело, не мыл свои руки и лицо. Я уже с начала марта 1942 года не менял свое нижнее белье. Оно уже попрело, цветом-то не черное, а какое-то желтое как тело мертвеца. У меня вся грудь была изъедена вшами. За этот же срок я никогда не попробовал хоть какую-то постель. Всегда на полу спал, какой  бы он ни был: земляной ли, деревянный, а иногда бывает и цементный. Вот она так называемая жизнь.

В Луцке нас разместили как будто представителей иностранного посольст­ва прямо в бывшем Луцком монастыре. Кругом кирпичная стена высотой не ниже Кремлевской стены. Хилые корпуса такие, что смотришь и не насмотришься. Комнаты высокие, полы покрашены, голландки кафельные, окна большие светлые. А рядом прямо рай. К глухой монастырской стене примыкает монастырская цер­ковь. Она высокая красивая, купола позолочены. А какую прекрасную музыку вызванивают колокола, когда звонарь оповещает о празднике, о церковном богослужении.

 Да, все же тут не то, что в Белоусовском колхозном свинарни­ке, или же не так, как в Драбовской районной тюрьме. Однако ничего для тебя тут нет. Из той монастырской большой комнаты, куда тебя затискали, ты и шагом никуда не шагнешь. Валяешься также на полу. Получаешь 240 грамм суррогатного хлеба с опилками и два раза баланды. Церковный звон это не для тебя, ибо ты из комнаты почти не выходишь. В церковь на моленье даже и верующих не берут, там молятся только полусвободные украинцы - паны, как они начали называть теперь себя, вместо слова "товарищ".

В Луцке я и многие другие не работали. Правда, брали на работу в город каждый день по нескольку человек во главе с немецкими солдатами, но я ни разу туда не попал, поэтому не знаю о том, чем они там занимались. Тем не менее, среди пленных попасть туда желающих было много. Это объяснялось раз­ными причинами. Во-первых, от добрых украинок им частенько перепадало что-либо съестного, курящие по дороге или на работе могли собирать себе недокурков, валяющихся по дороге и т.д.

 Но был и такой трагический случай с этими работающими в городе пленными. С работы убежали шесть военнопленных. Как упустил их немецкий часовой? Это мне не известно. Под вечер собирает он их для отправления в лагерь, а шестерых нет. Тут он, часовой, сразу свя­зался по телефону с комендантом лагеря. Из лагеря выехала на поимки группа человек 10 немецких солдат. Были оповещены местные власти: старосты поли­цаи, бендеровцы. Украина большая, но скрываться было трудно. Поймали их, бедняжек, утром на другой день и привезли в лагерь. Расправа с ними была короткая. Построили во дворе монастыря всех военнопленных, солдат охраны лагеря с винтовками, русских лагерных полицаев. А этих пленных, осмеливших­ся бежать с работы, всех шестерых поставили рядом к монастырской стене и по команде коменданта: «Фойер!" (огонь!) залпом выстрелили немецкие солдаты по этим безвинным пленным из двадцати винтовок. Вот чем поразил меня этот расстрел: 1.Ни один из них не просил прощения у коменданта; 2.Падали они не все сразу и медленно; 3.Часто в таких случаях, умирая, люди кричат: «Да здравствует Родина! Смерть фашистам!" Но эти упали медленно, никто из них не проронил ни слова. Бывали и другие типичные случаи расстрелов.

Если из лагеря кто-то убежал, то выстраивали всех военнопленных в одну шеренгу и по расчету: первый-десятый, расстреливали каждого десятого. Их выводили из строя и тут же расстреливали.

В Луцке много было русских полицаев из самих же военнопленных во главе с русским комендантом и переводчиком. Они следили за порядками в лагере, за малейшее нарушение лагерного распорядка подвергали пленных жесточайшему наказанию. Били они нагайкой, так называемой "бычий хвост", били алюминие­выми трубками, резиновыми дубинками, кусками проволоки, шомполами и т.д. Выдерживать такие избиения было часто невозможно. Избивали до полусмерти.

Со мной тоже был такой случай. Ту картошку, которую дали в Лубнах, я в сыром виде никак не мог есть. Многие ели, а я нет. Так вот во дворе монастыря собрал несколько лучинок, палочек, картона, бумаги и решил сварить эту картошку. В комнате разжег костер (огонь) в кафельной голландке, поставил в монашке картошку. Времени прошло мало, но все же вода уже начала пенить­ся. Я сижу и жду счастливого момента, когда наемся картошки досыта. И вдруг, откуда ни возьмись, заходит русский комендант. Он был высокий стройный, на лицо тоже был красивый. О сытости и говорить нечего, они все были сытые мордастые, потому что жили за счет остальных военнопленных. Носил он по себе длинную русскую шинель, русскую армейскую фуражку. Так вот, за­ходит и кричит: «Кто разжег огонь?" Все молчат и я молчу. Он еще раз кри­чит: "Кто разжег огонь? Еще раз спрашиваю!" Признался, что разжег я, хотел сварить картошку, которую нам дали в Лубнах. Он снова кричит: «Кто тебе разрешил разжигать огонь?" Я говорю: «Никто не разрешал". Тогда он берет меня за руку и ведет в полицейскую дежурную комнату. Там сидели еще несколько полицаев. Комендант мне говорит: «За нарушение правил внутреннего распоряд­ка приговариваю бить нагайкой двадцать пять раз!" Выскакивает палач-полицай (и такая должность у них была), снимает со стены нагайку "бычий хвост" и идет ко мне. Я знал, что двадцать пять ударов я не выдержу, умру, ибо и более здоровые люди не выдерживали, пускали под себя, или умирали. При та­ком наказании человека клали животом на скамейку, спускали штаны и били. Били изо всей силы. Слабо бить нельзя было, комендант и другие полицаи сле­дили за этим. Да и сам палач был подобран и по силе и по духу настоящий тиран-палач. Не иначе, как он был тюремщиком, освобожденным из тюрьмы нем­цами. Да, все они полицаи принадлежали к категории бывших уголовников.

Так вот я посмотрел на нагайку "бычий хвост" и заплакал во весь свой имеющийся голос. Плакал и думал: «Как досадно, что придется мне умирать от руки своих же русских людей". Комендант строго посмотрел на меня своими го­лубыми глазами сверху вниз и говорит: «Ладно, отменяю свой приговор!" Так и так ты умрешь через 2-3 дня". Пнул меня сапогом по заднице и выбросил в коридор. Я встал, оглянулся и почти побежал в свою комнату. Хорошо, что палач не успел опустить мои штаны, тогда бы я бежал даже в таком виде, пу­таясь в своих попревших штанах. Скорее бы подальше и побыстрее от этого проклятого кабинета палача.

Да, видать хороший я был гусь в дни пребывания в Луцке, раз комендант пророчил мне еще 2-3 дня жизни. Но, видимо, было положено мне еще существовать и наслаждаться "новыми порядками" Гитлера. К тому же, видимо, еще не кончились дни, данные мне моей матерью, Марфой Николаевной, при рождении.

 

Отъезд из Луцка.

Видимо немцы серьезно были встревожены наступлениями и контрударами Красной Армии. Недаром же они так спешно начали вывозить из Украины русских военнопленных в Польшу, а оттуда вглубь самой Германии.

Итак, нас эшелоном из Луцка отправляют на Запад. Как и всегда, везде ни один пленный, оглядываясь назад, не кричит: «до свидания, Луцк!" Все наши места пребывания обагрены кровью наших товарищей. Поэтому, не думая о том, что ждет нас впереди, мы оглядываемся на Луцкий монастырь с презрением и проклятием.

 

На польской земле.

Едем по Польше. Земля здесь гористая, холмистая бурого цвета с камнями. Привезли нас в г.Кельц, этого же воеводства. Со станции вели нас через го­род и привели на одну из окраин Кельца, в расположение какой-то бывшей по­льской кавалерийской части. Стояли несколько казарм, да продолговатые ко­нюшни лошадей. Время в пути было, можно было оглядеться вокруг на древней­шую польскую землю. Почему-то мне, привыкшему с детства к российскому пей­зажу природы, показалось здесь постыло и уныло. Горы и холмы тоже были го­лыми. В отличие от Украины, наше прибытие здесь и движение по улице не привлекло никакого особого внимания на жителей города. Может они были сильно напуганы? Или же они уже так привыкли к движению колонн военнопленных, что даже из окон редко кто выглядывал. Да, такие польские города, как Кельц, Ченстохов и другие много видели за эти годы колонн из польских и советских пленных. Эти же жители Кельца видели не только живых, движущихся пленных, они видели и десятки тысяч мертвых тел своих и советских пленных, лежащих в огромных траншеях на пригорке примерно в двух километрах от этих кавале­рийских казарм. Лежали они штабелями в траншеях длиной 100 метров и шири­ной примерно шесть метров. Только при мне одна траншея была заполнена све­жими трупами, а другая только что закладывалась. Возили туда каждый день и так называемая "капут команда" не успевала их вывозить.

Разместили меня вместе со многими другими пленными в одну из конюшен. Она уже давно до нас за несколько лет была приспособлена для приема пленных. Здесь во всю длину с обеих сторон были приделаны двухъярусные спальные де­ревянные нары, посередине проход шириной 3 метра. Видимо эти нары испытали на себе не одну тысячу живых и мертвых тел. По ним, как на старте, прыгали черные блохи и пешком ходили исхудалые вши, ища и ожидая прибытия новых жертв. Ни на какую работу здесь не водили, кормили так плохо, что не могу и сейчас дать точного описания их кормежки. Как и везде, охрану лагеря не­сли немцы, а внутри лагерные порядки аккуратно соблюдали русские полицаи. Если быть искренним, то скажу, что здесь не били. По крайней мере, я не ви­дел этого. Здесь не было и крематория. Но здесь у них был свой, более изо­щренный и более зверский метод уничтожения военнопленных - метод голода, постепенного самовымирания. Люди опухали: лицо становилось водянистое, но­ги толстели, живот раздувался, многие поносили. Да, метод этот был более конспиративный. Поди, придерись к ним, что убивают все славянское население, уничтожают их. Ответ у них готовый и ясный: "Мы их не бьем, не издеваемся, не расстреливаем, не сжигаем в камерах-душегубках крематория и т.д." Они размахивают руками и оправдываются, что, дескать, пленные привезли из России много вшей, и вот возник тиф, из-за чего и гибнут тысячи и тысячи людей. Так ли это? Да, тиф орудовал вовсю. Некоторые конюшни с пленными находились в изоляции, там были тифозные. Но можно ли было ликвидировать, не дать рас­пространиться этому тифу? В лагере была баня, душевая, прачечная, дезинфек­ционная камера, кухня, медпункт с русскими врачами их военнопленных и дру­гого обслуживающего персонала. Здесь была портновская мастерская по ремонту одежды, белья, была и сапожная мастерская по ремонту обуви. Но они не дела­ли ничего, чтобы предотвратить гибель людей. Кормили отвратительно, не мыли людей в бане, не давали чистого белья, не дезинфицировали и старое белье. То, что они изолировали конюшни тифозно-больных от других, это, безусловно, имело какое-то значение.

Мы были с Бирюковым вместе. Утром и вечером выходили на проверку. Одна­жды во время проверки объявили о том, что в портновскую мастерскую требует­ся специалист портной. Я сказал Бирюкову, чтобы согласился пойти туда на работу. Думал, сам останется жив, а может быть и меня поддержит. Дело в том, что их кормили лучше, давали и сменное нательное белье и водили под душ. Бирюков согласился, и его увели. Больше я его не видел. Ни разу он ко мне не приходил. Полагаю, что им строго запрещались контакты с нами, дабы избе­жать их заражения. Они ведь в свою очередь могли быть в контакте с самими немцами. Как я ошибся! Так я потерял своего близкого друга по фронту, а впоследствии и по плену Бирюкова Петра, уроженца из села Дуплят Маслова Зна­менского района Тамбовской области. Теперь уже не было никого, кто бы знал, что я был политруком роты.

Один раз по собственному желанию я попал работать в так называемую "ка­пут команду". В этой команде давали по куску хлеба и дополнительную баланду. Капут команда занималась вывозом и захоронением мертвых, т.е. скончавшихся пленных. Умирали они и в санчасти и на нарах конюшни. Вот эта команда в со­ставе 6 или 8 человек, запряженная в телегу (распуска), а на телеге гроб  на 4—6 покойников, т.е. в гробу могли разместиться 4, но не более 6 покой­ников. Клали их голыми, только обернутыми в оберточную бумагу и везли в го­ру примерно за 2 километра. Мы везли на себе, а немец-часовой шел рядом с нами. Там на горе были вырыты огромные траншеи. Вот мы подвозили туда, бра­ли из гроба мертвецов и укладывали аккуратно в штабеля в эту траншею. До следующего приезда сверху покрывали тоненьким слоем земли. Траншей было не­сколько, но не заполненная была пока одна. Кто копал эту траншею, не знаю. Думали, что самих же  пленных заставляли копать.

Пожил я в г.Кельц (Польша) совсем недолго. Вывели нас, вызывая по фами­лии. Это был последний лагерь, где вызывали по фамилии, а в Германии уже только по номерам. Повели в баню под душ, даже мыла суррогатного кусочек дали. Главное, не торопили, мылись спокойно, и вода была хорошая, теплая. Так было приятно, ведь с марта 1942 года мое тело не видело воды. Мы даже вспотели, наша верхняя часть кожи просто соскабливалась ногтями. Они у нас пока были длинные. Когда их стригли, тоже не помню. Скоро послышалась ко­манда кончать процедуру. Тут же нам дали свежее чистое белье, но вы не ду­майте, что это настоящее, опять суррогатное белье. Одели на нас какие-то австрийские кителя, обули в деревянные колодки. Даже пилотки дали старые австрийские. Мы так преобразились, что и друг друга не узнаем. Здесь же на­весили на наши шеи металлические нумерованные бирки. С этого часа мы уже полностью потеряли и имя свое и фамилию и отчество.

Мой номер был 18084. В должен был всегда знать и помнить свой личный номер. Вроде бы, скажут некоторые наивные люди, что особенного в том, что навесили какие-то железные бирки? Не безразлично ли это пленному? Нет, не безразлично. Это была серьезная политическая и противоправная процедура, лишавшая нас последнего человеческого достоинства. Именно по этому ритуалу мы потеряли имя свое, фамилию, отчество, национальность, место рождения, место прежнего жительства и т.д. и прочие юридические преимущества.

Теперь по списку в сопроводительном документе напротив моего номера 18084 стояли данные: год рождения, рост, вес, объем груди, профессия и осо­бые отметки (например, есть ли татуировка, родимые пятна и прочее). Все эти качества и данные нужны были при распределении впоследствии на работу, а особые отметки на теле - для Гестапо. С этого дня и после смерти твоей, хо­тя бы и сохранились эти списки, никто не мог узнать: кто ты? откуда? кто умер? и т.д. Вот он практически "без вести пропавший советский солдат".

После этого нас уже не заводили в конюшню, а сразу повели на станцию. Там стоял эшелон. Быстро нас, теперь, как скот, погрузили в вагоны и повез­ли в Германию. Сразу стала ясна причина и мытья нас и переодевания в чистое белье. Боятся, черти, что вместе с нами заведется в Германии какая-нибудь зараза. Им ведь жить хочется, как-никак "арийцы". По дороге нас, как обычно толком не кормили. Привезли в город Кюстрин. Понятно, не в сам город, а на окраину в лагерь военнопленных. Да, этот лагерь был большой, как они назы­вали, "Шталаг", т.е. стационарный лагерь. Было тут много нашего брата. Город находился примерно в 70 км юго-восточнее Берлина.

В лагере нас взвесили на весах (ну прямо, как животных). Я потянул ров­но 38 кг. Причем, взвешивался не стоя, а сидя, так как на ногах стоять не мог. На утренней и вечерней проверках меня держали за руки, чтобы не упал. Человек, живучий, как кошка. В лагере давали по 240 грамм хлеба, два раза баланды, а кипятку давали сколько хочешь. В баланду даже клали мясо из кон­сервных банок. Чудо даже! От такой даже пищи через несколько недель я на­чал вставать на ноги и начал ходить, уже самостоятельно выходил на проверку,  жили мы в финских бараках (штубах), были двухъярусные нары, на нарах матрац со стружками или соломой, такая же подушка. Регулярно, в неделю раз, водили под душ, меняли белье. Вшей здесь, конечно, не было. Чудо даже! Человек ожил.

Здесь я увидел через проволочное заграждение рядового нашего 240 сп  Вдовина из Куйбышева, до войны работавшего на ватной фабрике

 

По данным сайта ОБД: Вдовин Яков Егорович, рядовой 258 осб 117 сд, 1914 г, уроженец Пензенской области, попал в плен под Оршей 31 августа 1941 г, был освобождён из лагеря в Норвегии в 1945.

 

       Перебросились с ним через проволочное заграждение несколькими словами. Узнал меня рядовой нашего полка. И он не был предателем, никому не говорил, что я политрук ро­ты. Спасибо ему. После войны встретился я с ним на улице города Куйбышева. Даже и дома у него был один раз. Но жаль, что стал он впоследствии алкого­ликом. Он и после войны работал на Ватной фабрике.

 

На работу в Потсдам.

Разве все запомнишь даты?! Так вышли мы однажды на утреннюю проверку. Перед строем стояли немцы в гражданской форме с большими животами и сигарами в зубах. Начали выкрикивать номера, вызвали и меня. Мы должны были выйти из строя и выстригаться в другом, указанном нал, месте. Отобрали примерно человек 150. В этот же день нас повезли и привезли на паровозостроительный завод около Потсдама. Потсдам - город, находится примерно в 30-40 км от Берлина (восточнее),

Я начну свой рассказ с завода и об условиях жизни военнопленных. Завод этот был большой, много было цехов. Работали здесь люди разных национально­стей со всей Европы: русские, поляки, французы, бельгийцы, сами немцы и др. Работали в две смены по 12 часов. На первых порах я попал сравнительно на порядочную работу, в том смысле, что нас заставляли разгружать вагоны с овощами (картофель, капуста, свекла, морковь, кольраби (как наша брюква) и буртовали, укладывали их в кагаты. В ходе работы можно было взять и съесть морковь, брюкву. Как бы то ни было, времена меняются. Раньше за это били бы, а сейчас видели, но не запрещали. Работали только днем.

Через несколько недель, видимо, поступление овощей закончилось, и нас распределили кого куда по цехам. Я попал в тендерный цех и один немец обу­чал нас работать на мостовом кране. Недельки через две он сдал кран нам, а сам уже призванный по тотальной мобилизации в армию, уехал на восточный фронт. Работали мы по очереди, по неделе, то днем, то ночью. На работе ус­тавали, ибо голодному человеку работать почти стоя по 12 часов было тяжело. Но здесь мы были одни на кране, над нашей душой не стояли немцы и не разма­хивали кулаками.

Порядки в лагере были такие же, как и везде. Снаружи охраняли немцы, внутри лагеря - наши полицаи, их было человек 12. Как обычно, они били нас, все лучшее, что нам давали, они поедали сами, для них варили отдельно. Поэ­тому пленные были истощены. Были случаи, когда после вечерней проверки че­ловек ложился спать на нары, а утром он уже лежал мертвый.

В середине декабря 1943 года во время ночной работы на заводе я в пере­рыв побежал воровать картошку из бурта. В это время меня поймал немецкий полицай, пожилой человек. Он повел меня в свою полицейскую комнату, записал мой личный номер. Зная, что за это мне крепко теперь попадет в лагере от русского коменданта, начал просить этого немца, чтобы он сам бил меня, а мой номер не передавал бы русскому коменданту. Он меня и пальцем не тронул, а сразу отпустил на работу. На другой день утром с приходом в лагерь я ожи­дал, что меня начнут бить. А били так: выстраивали вкруг весь лагерь, в се­редине ставили скамейку. Русский комендант зачитывал приговор, а затем один из полицаев приводил приговор в исполнение. Ох, страшно боялся я этого дня! Ведь так сильно они били, так зверски, безжалостно избивали, аж говорить-то страшно! Приходим в лагерь, ничего, все в порядке. Так проходит день, два, три и т.д. Думаю, вот какой хороший немец попался, даже номер мой не пере­дал русскому коменданту. А случилось вот что: вечером 25 декабря приходим с работы в лагерь после дневной смены и кричат: «Построить весь лагерь!" Сердце мое замерло. Думаю, вот настал и мой час. Выстроили, как обычно в круг, скамейки не было в середине круга. Выходит комендант и начинает чи­тать: В связи с праздником Рождества Христова объявляется амнистия следую­щим!" и начинает зачитывать номера, в том числе и мой номер. Вот была радость! Впервые в жизни религиозный праздник Рождество помог мне от страдной казни. Были в детстве своем у меня на Рождество определенные радости. Мы в этот день ходили по домам, заходили в избу и сразу с порога, бывало, кричим: «Рождество Христа боже нас, во сия мира светла с ума!" А кончали свое пение уже на Чувашском языке словами: «Крестная, мне денег дай!" Те  нам давали мелкие монеты, кто орех лесной, кто семечки. Мы были рады, веселы и приходили домой с деньгами, орехами и семечками в кармане. Что означали первые слова моего пения, правильно ли я читал текст, все это никого не интересовало. Вот теперь мне 70 лет, так все разно я не понимаю смысла эти слов, потому что мы все перепутали.

В этом же Потсдаме, не помню дату, лагерное немецкое начальство вызыва­ли нас по очереди и заполняли новую картотеку с анкетными данными: личный номер, год рождения, национальность, профессия, воинское звание, место рождения. Зачем это нужно было немцам, это не мое дело. Так вот я, по некоторым причинам, соврал все свои анкетные данные. Я им вот какие данные дал о себе: 1917 года рождения, Науменко Степан Кузьмич, по национальности укра­инец, учитель, младший лейтенант, уроженец села Митлашевка Драбовского района Полтавской области. После этого примерно через недельку в сопровождении немца-часового повезли меня через Берлин, проехали даже Берлинское метро, в другой лагерь.

Привез в город Принцвальк, это северо-восточнее Берлина. Здесь находи­лась рабочая команда пленных советских офицеров. Теперь я попал в офицер­ский лагерь, вернее в офицерскую рабочую команду. Комендантом рабочей ко­манды был унтер-офицер, одноглазый, с черной повязкой на глазу. Один глаз ему выбили на Восточном фронте. Были здесь офицеры от младшего лейтенанта до подполковника. Подполковник был всего один, Паславский Адам Павлович. Он, как старший по званию, и был избран самими пленными старшим. Он ездил со всеми на работу, никакими привилегиями не пользовался. Ежедневно по оче­реди назначал дежурных по кухне, получал, выдаваемые нам продукты, и делил между штубами (комнатами) по количеству людей. Вот и все. Был он человек  хороший. Артиллерист по профессии, рост высокий, с небольшими усиками, ча­сти зубов у него уже не было, по цвету кожи черноватый, брюнет. Носил он старую артиллерийскую по себе длинную шинель, пилотку. Все его уважали, и он был достоин этого. В лагере не было ни одного русского полицая. Как ох­рану лагеря, так и внутри лагеря все было в руках немцев. Их было много. На каждых пять человек пленных офицеров был один немец-охранник. Тогда как в командах рядовых на 25 человек один немец-охранник, т.е. в пять раз боль­ше. Но зато порядки здесь были удовлетворительные во всех отношениях. Да, был один переводчик из наших пленных Рогачев Иван, родом из станицы Вешенской, земляк Михаила Шолохова, он на работу не ходил.

Жили в деревянных (из досок) финских штубах (комнатах). Нас было здесь всего человек 80, размещались в четырех комнатах. Спали на двухъярусных де­ревянных койках. Были матрацы соломенные, подушка такая же. Было и байко­вое одеяло. По воскресным дням не работали. В отдельной комнате во дворе стоял большой котел, там кипятили воду, мылись из тазиков. Давали сменное белье. На работу ездили на поезде, разделившись на две группы по 35 человек. Работали по ремонту железной дороги. Кормили здесь нас совсем хорошо. Можно даже и не поверить. Давали по 500 грамм хлеба, в неделю раз давали сколько-то сахарного песку, повидла, маргарина. Да и баланда здесь была похожа на настоящий суп. Баланду давали два раза в день, а в обед - хлеб (бутерброд с водой). Обедали на работе в поле, или на станциях. Такой кормежки я не видел ни в одном лагере.

Без "дела" немцы особенно не били. Были случаи, ко­гда одноглазый унтер-офицер нализался допьяна, ночью заходил к нам в штубу с какой-нибудь женщиной. С ним вместе приходил один немецкий солдат, умею­щий играть на губной гармошке. Поднимали нас, спящих, заставляли петь. Хо­рошо поешь - давал по сигарете, плохо поешь - начинал бить всех подряд. Но это было редко. Немцы очень любили песню о Степане Разине. Поэтому они все­гда требовали, чтобы мы пели песню "Волга, Волга" (так называли они эту пес­ню). Мы пели, а немец-солдат поддерживал нас губной гармошкой. Он мог хоро­шо играть на губной гармошке...

Состав пленных был, как на подбор, хороший, в том смысле, что любили свою Родину, ненавидели врага, радовались успехам Красной Армии на фронте. Но, как говорят, семья не без урода. Среди нас был некий Воробьев. Называл он себя преподавателем английского языка из города Иванова. Во время войны, вроде по его словам, работал кем-то в штабе диви­зии. Он был ярым врагом Советской власти. Душой и телом её ненавидел. Сам говорил, что перебежал на немецкую сторону со всеми штабными документами. Немцы его приняли, как перебежчика, узнали от него кое-что, а потом забро­сили его в эту команду пленных. Пленные все его ненавидели, смотрели на не­го, как на врага, изменника. Да он таким и был. А вот почему он был таким ярым врагом, ненавистником Советской власти, я не знаю. Поговорить с ним у меня не хватало терпения. Да и товарищи могли думать обо мне по ошибке не совсем хорошо. Говорю же, что с ним почти редко кто разговаривал. Были, правда, двое, которые частично симпатизировали ему, но они так были нейтра­лизованы, что не могли открыто его поддерживать.

Шел 1944 год. О событиях в Сталинграде и на других участках войны, где немцы потерпели большие поражения, стало известно всем: и нам и немцам. Нем­цы уже открыто не осмеливались бить русских военнопленных, как раньше. Даже говорили, что насчет этого есть директивное указание сверху. В свою очередь и сами военнопленные офицеры стали смелыми, не боялись. Они открыто обсуж­дали прямо во время работы вопросы политического характера, события на фрон­те. В целях идеологической обработки военнопленных нам регулярно давали чи­тать газету русских белоэмигрантов "Новое слово" и газету "Клич", выпускае­мую специально для русских военнопленных.

 Аппарат пропаганды во главе с Гебельсом не дремал. Он действовал. Выпускали газету и на татарском языке, даже успели выпустить один или два номера на чувашском языке. Это было тогда, когда немецкие войска подошли к Волге.

Среди пленных офицеров были и такие, которые немножко понимали по-немецки. Они через немцев-мастеров или через некоторых часовых доставали даже главную газету фашистов "Фолькишер беобахтер".

Во время бомбардировки немецких городов, а бомбили в районах Берлина довольно часто и крепко, союзники наши и советские бомбардировщики бросали много листовок. Днем во время работы на линии при их падении на землю мы собирали их, бросая работу, и немецкая охрана уже не осмеливалась мешать нам в этом деле. Листовки были с портретами Паулюса. Так что мы были достаточно информировании о событиях на фронте. Иногда и сами немцы рассказыва­ли нам кое-что интересное.

 Скажем, после поражения армии Паулюса в Сталин­граде боевой дух немцев крепко упал. Объявленный национальный траур по этому поводу заставил их совсем» распустить крылья". Мы все видели, как они на рукавах носили траурные повязки. Были закрыты все бары, рестораны, закрыты все увеселительные заведения. Да, такое они забыть не могли. Работая по ре­монту дороги на железнодорожных станциях, мы могли видеть и более страшные картины: ежедневно по тотальной мобилизации немки провожали на фронт своих близких, родных. Они также ежедневно встречали прибывших с Восточного фрон­та своих мужей сыновей и братьев, раненых искалеченных на Восточном фронте.

 Вначале провожали и встречали их со слезами на глазах, воплями, но везде­сущий Гебельс успел и здесь навести свои порядки. Он издал приказ, чтобы ни­кто не осмеливался провожать и встречать с воплями и слезами. В приказе бы­ло сказано, что такое поведение немецких женщин подрывает боевой дух нации, ослабляет армию. После этого, как говорят, боже спаси, чтобы плакать и ры­дать на станциях. Жандармы строго следили за этим. При малейшем нарушении заводили в жандармерию, спускали штаны и били своими резиновыми дубинками, которые всегда носили с собой. Они не смотрели, кто ты: мать, жена, или де­вушка, ожидающая своего возлюбленного.

А как проходила эвакуация жителей-немцев из Восточной Пруссии? Опять все на наших глазах. Это была настоящая паника. Видимо им пришлось эвакуироваться так срочно, так неожиданно, что это было похоже на бегство, причем пани­ческое. Через станции проходили эшелоны с эвакуированными. Часто они оста­навливались на станциях, их встречала молодежь из организации "Гитлер юнге" Все они: и мальчики и девочки были в коричневой полувоенной форме. На стан­ции, где они останавливались, им давали бесплатный горячий обед. Пассажирские вагоны все набиты до отказа, для вещей и чемоданов мест не было, мно­гие чемоданы были перекинуты через окно и висели прямо снаружи. Редко, но были случаи, когда мужчины ехали на крышах вагонов.

Да, вещей у них было много. Я после освобождения из плена в городе Бранденбурге насмотрелся на эти вещи. Да и удивляться, то было нечему. Ведь они ограбили буквально всю Европу, все наши временно захваченные области Украи­ны, Белоруссии, Прибалтики. Немецкий солдат имел право посылать домой неограниченное количество посылок с награбленным.

Ночные бомбежки городов приводили немцев в ужас. Они уже не верили в Гитлера, не верили в победу, чувствовали свои неминуемый крах. В такой обстановке озлобленные пленные офицеры решили избить Воробьева. Договорились это сделать в вагоне по пути на работу. Как обычно, нас погрузили в вагон и повезли. Все было заранее обусловлено. Воробьев со своими двумя дружками сел на пол у окна. Кто-то подошел к окну и закрыл его. В вагоне стало тем­но. В это время несколько человек подошли к нему, дали по глазам и разби­ли его очки. Стояла тишина. Воробьев стал ворчать, грозился жалобой, сам встал. Тогда окружили его и начали бить. Били, кажется, довольно хорошо, но не совсем достаточно, т.к. после этого он мог свободно ходить на своих но­гах. Все разошлись, сели на свои места на пол. Затемнение окна убрали. Все молчат. Полная тишина. Приехали на место работы. Часовые открыли дверь вагона, и мы вышли. Построились, как обычно, для подсчета. Здесь же Воробьев подошел к старшему часовому и доложил об избиении его. Часовой, понятно, на его стороне. Я должен сказать, что Воробьев мог и по-немецки хорошо из­ъясняться. Воробьева посадили на землю, ниже глаз у него текла кровь. Нас повели на работу. День был тяжелый нервозный. Часовые кричали, заставляли работать быстрее, но мы, в свою очередь, не особенно-то хотели торопиться. Перерывы были короткие. Еле, еле рабочий день кончился, а он кончался у нас по часам к моменту прибытия какого-то поезда с нашим вагоном. Поезд прибыл, посадили нас в вагон и поехали в лагерь. Воробьев тоже с нами в вагоне. Разве посадят его немцы в классный вагон.

Вечером поужинали спокойно, после проверки легли спать. Не знаем, в ка­кое время Воробьев успел уже доложить унтер-офицеру о подозреваемых в из­биении его людей. Мы уже заснули. Вдруг открывают дверь соседней штубы, и выводят оттуда несколько человек. Потом открывают и нашу дверь и тоже вы­водят несколько человек. Сон пропал. Думаем и не знаем, куда их повели. Тихо разговариваем. Оказывается, их никуда не уводили, а тут же недалеко от барака начали их избивать. Слышны теперь и нам крики немцев и стоны плен­ных. Так поиздевались немцы над несколькими пленными по доносу Воробьева. Потом их развели по штубам. В этот вечер пленные этих двух комнат не спали. Был шум, разговор бесконечный. А этому Воробьеву прямо оказали так: "Раз из-за тебя, изменника, нас побили, то житья тебе здесь не будет. Или же убьем и выбросим в окно вагона, или же убьем да выбросим твое тело преда­тельское в туалет в жижу".

Утром "подъем", все оделись, помылись. Оделся и Воробьев. Сходил в туа­лет, помылся. Может быть, после этого его понос прошиб, бывает и такое, все же его и по животу били. Потом пошел прямо к коменданту. Там, видимо, он рассказал обо всем ночном разговоре. После завтрака, как всегда, мы поеха­ли на работу, а Воробьева оставили. Приезжаем с работы, его уже нет. Увезли, значит от нас куда-то в другое место. Вот такой урок преподали пленные офицеры изменнику Родины Воробьеву.

После этого в составе своей группы работал в городе Ринове (на севере Берлина). Попробовали работать и в г.Бранценбурге. Времена пребывания в этих двух городах были короткими, меньше месяца, поэтому описывать их не стану.

 

В городе Ютербоге.

Этот город где-то тоже в районах Берлина. Не помню когда привезли нас туда, разместили в такие же финские бараки. Условия жизни тоже такие же. Русских полицаев нет, это уже важный фактор. Везде командуют сами немцы. Только работали мы здесь не на железной дороге, а где-то на базе. База бы­ла не простая, это сразу было ясно. К тупику подходила железнодорожная ветка. По этой дороге привозили сюда ящики с пустыми артиллерийскими гиль­зами. Нас заставляли их сортировать, складывать в ящики и штабелевать их. Предполагаю, что недалеко тут рядом должен был быть завод по производству артиллерийских снарядов. Все это мне до сих пор неизвестно, но предположе­ние достаточно основательное.

Однажды в воскресный день на работу не пошли, должны были пойти под душ, умыться и сменить белье, я вышел во двор лагеря и почему-то подошел к досчатому высокому забору. Да, забор был очень высокий. Мне послышался за забором человеческий разговор. Я нашел отверстие от выбитого сучка со­сновой доски и пришел в ужас от увиденного. На той стороне забора действи­тельно были люди, они там ходили. Видимо они мылись под душем и выходили оттуда поодиночке. Но главное не это. Видел я настоящих людей, похожих на народы Средней Азии, Киргизии, Казахстана. По очертаниям лица это были они.  Лица их были такие желтые, что я, глядя на них, пришел в ужас и от страха готов был бежать. Хоть и не побежал, но смотреть у меня больше не было сил, ноги подкашивались, сам дрожал и потихоньку пошел в свою штубу. Да и нем­цы меня могли заметить. Недаром же я никогда не видел, чтобы кто-то из на­ших подходил туда. Значит, не разрешали. О них, приговоренных самими услови­ями работы и жизни там, на химическом заводе (или цехе) постепенной смерти, никто не знал. Это держалось в секрете. Никуда их не выводили. Забегая впе­ред, скажу, что никто из них не мог вернуться после войны домой, ибо таких уничтожали перед концом войны, дабы не оставить следов своих преступлений.

В лагере Ютербог со мной произошло неприятное событие. Обычно по воскре­сеньям на работу мы не ходили, а мылись под душем, меняли белье. Точные ча­сы времени мытья не указывались, придут и крикнут: «Выходи строиться!" Мы  выходили. Строились и строем шли в баню. Вот в этот воскресный день раз­далась команда: «Выходи строиться!" Я думал, что это команда в баню, так, видимо, думали еще человека три-четыре. Быстренько я накинул на себя шинель, надел пилотку, обул на ноги деревянные колодки без портянок (без тряпок, лохмотья, которыми обматывали ноги, обычно это кусок старой шинели), и выхожу на улицу строиться.

Построились в две шеренги. Немцы, ничего не раз­бирая, кто и во что одет, обут, посчитали   нужное им количество людей, человек тридцать и повели на работу. Стоял январь 1944 года. Это было в 10-х числах января. Хоть и не так много, а на улице лежал снег. Дул морской сырой холодный ветер. На работу надо было идти километра за два. Пока шли, снег набился в колодки, потом частично растаял. Вот так привели они нас в поле, в тупик. Там стояли несколько вагонов с пустыми снарядными ящиками. Нам надо было разгрузить эти вагоны.

Поставили нас в цепочку по одному, не­сколько человек вошли в вагон и начали ящики по конвейеру передавать друг другу, а последние укладывали их в штабель. Сама работа была и не совсем тя­желая, но пока стоял без движения, я совсем замерз. Ноги мои застыли, сам дрожу, посинел. Совсем застываю. Вот я чуть вышел из ряда, присел по-та­тарски, перекрестив свои ноги, и покрыл их полами шинели. Сижу. Подходит ко мне немец-мастер и говорит: «Иди в штубу, погрейся там около буржуйки". Ко­нечно, говорил, жестикулируя, по-немецки. Я понял и побежал туда. Чудо! Как этот немец пожалел меня? Но впоследствии увидим, что у некоторых у них уже началось отрезвление ума. Штуба-то была приспособлена не для пленных, а для вахты и мастеров. Там стоял и телефон. Где-то тут мой немец переборщил. Вре­мя идет. За мной прибежали греться еще 2-3 человека таких разутых. Мне бы встать да выйти на работу, но я этого не сделал.

Вот заходит туда косоротый часовой и давай нас выгонять. Все вышли. Я сижу и говорю, что мне мастер разрешил. Не выхожу. Тогда он берет телефонную трубку и звонит коменданту лагеря. Кричит по-своему: «Саботаж! Саботаж!" Это значит, отказались работать, саботируют. Я все еще сижу. Как быстро, немного прошло и времени, оттуда подъехали комендант с десятком дополнительных солдат. К этому времени меня уже косоротый вытолкал прикладом. Я встал в ряд и начал было работать.

 

На расстрел.

Приезжий комендант спрашивает у косоротого: «Кто начал саботаж?" Косоро­тый показал рукой на меня. Тут комендант дает какие-то распоряжения и косо­ротый повел меня одного промеж штабелей метров на 300 от того места, где работали. Остановил он меня у крайнего штабеля и приказывает: «Сними шинель! - Я снимаю шинель и кладу на штабель. «Сними пилотку!" Я снимаю пилотку и кла­ду на штабель. "Сними ремень!» - Я расстегиваю ремень и кладу на штабель. "Руки вверх!"- кричит он мне. Я спокойно поднимаю руки. Он отходит на не­сколько метров от меня, останавливается и начинает целиться из винтовки. Я стою и смотрю прямо на него. Сам уже окаменел и глаза мои стали неподвиж­ными, а голова затвердела, она уже не думает.

В это время раздался выстрел. От испуга можно было даже упасть, но я стою и

смотрю, как вкопанный столб. Косоротый опустил винтовку и побежал туда, откуда послышался выстрел. Я остался один. Затем надеваю шинель, наде­ваю пилотку и тоже бегу туда, где послышался выстрел. Брючный позабыл, ос­тавил на штабеле. Прибегаю туда и вижу, что наши пленные бегают вокруг ва­гонов, из-под вагонов, а немцы гоняются за ними, бьют прикладом. Потом ус­покоились. Оказывается, часовой дурачок (так мы его и звали) плохо поставил затвор на предохранительный взвод, ударил прикладом пленного, затвор отско­чил и винтовка выстрелила. Жаль, что обошлось так удачно. Как он себя не убил? Ведь при ударе он держал за дуло ствола.

Потом нас всех подвели к вагонам и снова начали разгрузку вагона. Рабо­тали теперь быстро. У всех были нервы на взводе. Комендант стоял тут же и сам непосредственно руководил работой. Скоро работа была закончена.

 

 Изоляция.

Повели нас в лагерь, накормили обедом. Все пошли по своим штубам, а ме­ня увели и поместили одного в пустую штубу. Штуба не отапливалась, на ули­це январь. Через два дня пришел в штубу немец и приказывает мне собраться с вещами. Вещи были здесь. Была и арматурная карточка. На ней за мной чис­лились: шинель, пилотка, деревянные колодки, ремень, нижнее белье, куртка, портянки, кружка и ложка. В моем вещмешке был нож, сделанный из 150 мм гвоздя. Вот какой я теперь был богатый! Я быстро собрался и повел он меня на железнодорожную станцию. Сказал, что отвезет меня в концлагерь. Стояли, стояли до вечера, ждали прибытия поезда, а поезда все нет. Вечером он об­ратно привел меня в лагерь и закрыл в ту же пустую холодную штубу. Так я оказался штрафником и жил один в изоляции. На работу водили меня со всеми вместе, кормили тоже вместе, только по воскресеньям остальные не работали, а для меня всегда находилась работа. Несколько слов о немцах.

Среди немцев, работающих с нами, были и бывшие социал-демократы, были просто антифашисты, были из рабочей среды, симпатизирующие Советской вла­сти, русским. Многие члены бывшей социал-демократической партии после при­хода к власти Гитлера были в концентрационных лагерях, потом их часть освободили. Я видел даже русского, татарина, которые в период Первой Империали­стической войны попали в плен к немцам, работали у них. Потом поженились на немках и остались там жить, т.е. не вернулись в Россию. Вот сейчас не только они сами, но и их дети являются людьми второго сорта. Даже дети бывших белогвардейцев, белоэмигрантов, выехавших из России в годы Граждан­ской войны, ненавидели фашизм. Они любили Россию, даже хотели бы и вернуться сюда, но идеологическая ненависть к Советам, к Коммунистической партии затуманивала их глаза. Они же в Германии тоже были людьми второго сорта, им не доверяли, выполняли они черную работу. В своей русской эмигрантской газете основным девизом русских эмигрантов был лозунг "Без Родины счастья нет!" Под Родиной они понимали Россию без Советов, без коммунистов. Вот несколько фактов:

 

I. В рабочей команде в городе Ютербог был немец из охраны. Он говорил, что по профессии учитель, когда-то принадлежал к социал-демократической партии. Вот этот немец имел исключительное дружелюбие к нам русским. В те дни, ко­гда он охранял нас, мы работали кое-как. Он ставил одного из пленных на более удобное место и велел наблюдать, не идет ли начальство, а нам говорил "лангзам, лангзам" (работайте медленнее). С ним просто подружились два на­ших пленных офицера, оба они знали немецкий язык. Вот они часто, часто раз говаривали вместе. Этот немец давал им иногда кусок своего бутерброда. Впоследствии эти два наших офицера, да еще с ними один, убежали из рабочей команды. Нам говорили, что их где-то поймали, но нам не хотелось этому ­верить, ибо этот немец мог сделать все возможное, чтобы побег был удачным.

2.          В этом же лагере (команде) пленные делали детские игрушки: танки, само­леты, кур и т.д. Один из часовых уносил их с собой, продавал где-то, а по­том приносил за них пленным хлеб.

3.          Однажды нас, человек 15 пленных, повели в город. Привели в какой-то парк. У нас были железные лопаты. Мы должны были копать какую-то яму. Во­круг парка была железная ограда. Охранял нас только один часовой. Мимо ог­рады по улице проходили люди, больше всего немки. Во время работы наш ча­совой отошел к изгороди и о чем-то беседовал с одной немкой. Потом он при­шёл к нам и говорит: «Вот сейчас прошла фрау (женщина), она сейчас вернется обратно и через изгородь положит вам еду. Следите за ней, только осторожно. Идите кто-то из вас один после того, как фрау скроется из глаз. Не бегайте все, только один, а потом поделите между собой". Мы сделали все так, как он велел. Договорились между собой кого послать. Действительно, принесли сверток, а там была еда. Мы поделили между собой. Хоть и по малу нам доста­лось, но зато это подарок немецкой женщины. Это был героизм с её стороны. Ведь за это её могли в концлагерь послать.

4.          Следующий случай был в городе Люккенвальде в Шталаге 111-А в начале, точнее в марте 1945 года. Я туда попал из рабочей команды по болезни. Не знаю зачем, но по приказу коменданта лагеря, а здесь уже комендантом лаге­ря по званию полковник был немец, нас всех советских военнопленных выстроили, повернули "Направо!" и "Шагом марш!" Колонна русских пленных пример­но пятьсот человек, идем строевым шагом по плацу лагеря. Комендант кричит: "Запевай!" - Все молчат. Комендант еще раз кричит: «Запевай!" - Тут кто-то из наших запел громко во весь голос песню нашу русскую, нашу родную "Вста­вай страна огромная, вставай на смертный бой". Её подхватили все. Идем и так поем, как будто у себя на Родине. Спели всю песню. Замолкли. Опять идем по плацу, но уже комендант больше не кричит: «Запевай!" Видимо струсил полковник. Кто знает, прикажи еще раз "Запевай!", то пленные могли спеть и "Интернационал". А ведь тут вокруг немецкого коменданта стояли люди, пре­красно знающие русский язык. В том числе стоял фельдфебель - сын бывшего русского офицера - бывшего белого офицера, эмигранта. Ведь после этого ни­кто не был наказан, даже запевала.

 

Люккенвальде - стационарный лагерь 111-А.

Люккенвальде - город южнее Берлина. Это мой последний город, последний Шталаг 111-А.   В этом лагере находились граждане многих стран Европы и Азии, воевавших против Гитлеровской Германии: американцы, англичане, шведы; норвежцы, французы, югославы, бельгийцы, русские, австралийцы, индийцы и ... По слухам, там находились 60 тысяч военнопленных. Военнопленные каждой на­ции имели свою секцию. Причем, у офицерского состава была своя секция, а у рядового состава своя. Условия были, как обычно, лагерные: 240 грамм хлеба и два раза баланда. Баланда состояла из свекольной ботвы или же из верх­них листьев кочанов капусты. Так как земля у них песчаная или от того, что плоховато их мыли, ботва эта в баланде трещала в зубах песком.

Для близира в баланду клали мясные консервы, это было видно по консервным банкам, валяющимся около кухни. Лагерная охрана была из немцев, а внутри лагеря русские полицаи. Жили в длинных бараках, спади на двухъярусных сплошных на­рах. Туалет находился на улице. Сил было маловато, много было больных. Вот ночью не хотелось слезать с верхнего яруса вниз и пойти в туалет. С этой целью мы приспосабливали консервные банки, подвешивали их к наре и ночью в них оправлялись. Утром по подъему их выносили в туалет. Сюда я поступил по болезни в марте 1945 года. Избиений особых здесь не было. На работу здесь никуда не водили. После выздоровления могли отправить в рабочую команду да­же туда, откуда прибыл.

Лагерь находился примерно в трех километрах от города Люккенвальде и был похож сам по себе на городок. Здесь много было бараков, складских поме­щений, служебных помещений для немцев. Посередине лагеря проходила асфаль­тированная дорога. Вокруг лагеря было натянуто заграждение из колючей про­волоки, стояли сторожевые вышки, на которых стояли днем и ночью немецкие вооруженные солдаты. В лагере имелись и служебные собаки-овчарки. К прово­лочному заграждению близко подходить запрещалось, при приближении туда ча­совой открывал огонь.

При Шталаге 111-А была организована  школа пропагандистов Власовской армии (РОА). Сколько человек там обучалось, не знаю. Интересно то, что здесь в этой школе пропагандистов работал преподавателем немецкого языка тот самый изменник Воробьев, которого избили пленные офицеры в городе Прицвальк. Я его видел лично сам. Он проходил по лагерю один, был одет полно­стью в форму Власовской армии. Больше я его не видел, ибо скоро начались события большой важности. Фронт приближается.

В середине апреля 1945 года в лагере вовсю слышался артиллерийский гул, канонада. Звук этот исходил с разных сторон. Нам стало ясно, что фронт приближается, что войне скоро конец. Может и близко уже и наше освобождение. Однако, никто не знал, кто нас освободит: русские, американцы, англичане, французы? Но все же канонада слышалась больше с востока. Мы с радостью заслушивались в этот далекий шум.

18 апреля 1945 года после обеда все немцы ушли из лагеря. Усилили вышки пулеметами, поставили дополнительных патрулей. В этот же день из лагеря ушли все изменники Родины: пропагандисты Власовской армии, русский комен­дант, полицаи, переводчики и все те, кто за собой чувствовал вину перед Родиной.

Утром 19 апреля. Мы рано проснулись, вышли на улицу. Смотрим, нет нигде ни одного немца, даже вышки без часовых. Что делать? Голодный человек так же, как и голодный волк, действует по инстинкту. Сразу почувствовали какую-то свободу. Порвали проволочные заграждения между секциями. Открыли разные складские помещения, вплоть до кухни. Начали таскать картошку со склада. Во дворе горели костры. Люди пекли, варили картошку. Кругом огни! Эта анархия продолжалась недолго, хотя и оставила свои следы.

Вскоре в лагере образовали штаб самообороны. Вошли туда представители всех национальностей. Начальником штаба по старшинству был избран норвеж­ский офицер. Штаб взял на себя функции обороны лагеря, организации питания пленных, соблюдения в лагере дисциплины и порядка. Руководители штаба пра­вильно понимали, что без организации отряда самообороны лагеря в ночное время мог заявиться какой-нибудь немец-фанатик и организовать массовое убийство пленных.

 Согласно решения штаба организовали охрану лагеря, дали им оружие, взятое со склада. Все были оповещены о том, что продуктов в лагере мало, точная дата освобождения неизвестна. Поэтому предлагалось организо­вать работу кухни, пресечь всякое проявление мародерства и т.д. Это было важное мероприятие. Снова заработала кухня. Наступил порядок. Но то, что успели растащить, обратно не возвращалось, поэтому по-прежнему горели костры.

 

 Братание.

Лагерь стал общим, не было никаких внутренних заграждений, все разобрали, переломали. Люди разных национальностей собрались вместе на лагерном плацу. Они братались, обнимались. Югославы кричали: «Братка! Братка!" Французы кри­чали: "Комрад! Комрад!" Сдержаннее были американцы и англичане. Они на рус­ских смотрели свысока.

Французы принесли нам подарки: свои посылки от Международного Красного Креста, мы поделили их между собой, там были галеты, консервы и т.п. Даже горделивые американцы и англичане вовсю обменивали у русских пятиконечные звездочки, пуговицы и т.д. Взамен они давали русским хлеб, галеты, консер­вы, сигареты. Базар шумел, была настоящая барахолка. Так жили мы с 19 по 21 апреля 1945 года.

Рано утром 22 апреля я пошел в вещевой склад переодеваться. Снял с себя все старое рваное. Надел новую бельгийскую шинель, куртку, пилотку. Заки­нул свои деревянные колодки и взамен нашел подходящую пару ботинок. Оделся, стою и обуваюсь, натягиваю шнурки. Смотрю, идут и идут по асфальту наши танки, бронетранспортеры. На них русские! Наши русские, родные наши солда­ты! Освободители. Они машут нам, мы кричим. Танки быстро прошли в центр лагеря. Там состоялся митинг. На начало митинга я опоздал. Ох, сколько бы­ло радости! На митинге объявили, что мы освобождены. Спросили: «Нет ли сре­ди Вас изменников Родины-Власовцев?" Но они уже все успели удрать из лаге­ря. Потом сказали: «Кто может воевать, идите в город на формировку, а, кто больной, те останутся в лагере". Так закончился последний день нашего пре­бывания в фашистской неволе. Спасибо, наши освободители!

 

Город Люккенвальде.

Иду я по дороге в Люккенвальде. Так же, как и я, тянутся по дороге еще сотни таких, как я. А навстречу нам все идут и идут наши танки. Как их мно­го! Тут я мысленно представляю 1941 год, первые месяцы войны, дни нашего отступления, когда не поддерживали нас и танки, и не при­крывали с воздуха самолеты. Как изменилась обстановка на фронте! Я прошу у танкистов хлеба, они кидают нам   шоколад, конфеты, хлеба у них нет. Они прорвались далеко за Одер, оторвались от тыла и едут, едут вглубь фашист­ского логова на последний бой с врагом. На душе у нас радость: свобода! Но в то же время есть какой-то страх. Как нас примут дальше? Что будет в Люк­кенвальде? Мы ведь чувствуем свою вину перед Родиной. Быть в плену у врага, это не слова, это было и будет позором. Дошли до города. Здесь нас ожидают офицеры Советской Армии. Висят указатели. Рядовой и младший комсостав в одну сторону направляют, а офицерский состав в другую. Нас выстроили и посчи­тали. Распределили по-ротно и по-взводно, назначили командиров рот и взво­дов. Подполковник стал командиром роты. А такие, как я - все рядовые.

Нам сказали: «Город в вашем распоряжении. Отдыхайте. Организуйте кухню, находите продукты". Тут вполне понятно, что могло быть в городе. Разбрелись мы по городу. Даже немецкие собаки все попрятались от нас. На улице ни од­ной живой души. Они наших солдат не боялись, а боялись нас, пленных. Ната­щили штабель копченого сала, мешки с шоколадным порошком. А хлеба нет. На кухне сворили суп, суп сало с салом. Никто не хочет есть его, бояться, как бы от жирного понос не прошиб.

Любители выпить тоже не были в обиде. Они нашли спиртзавод, налакались там досыта, даже принесли с собой на похмелье. Мы собрались вчетвером единомышленников, и пошли по домам. Зашли во двор одного дома, свернули голову кроли, курице, поджарили, сварили суп. Кто-то полез в подвал дома, оттуда притащил несколько бутылок разного вина: ром, портвейн, ротвейн, мадьяр. Сели за стол свободно, ну, как дома. Заходит старушка-немка. Мы её пригласили к столу. Она отказывается, что-то лопочет по-своему и уходит. Потом возвращается она и ведет с собой старика. Мы их пригласили. Они сели с нами покушали, но от выпивки отказались. Так отдох­нули мы в Люккенвальде три дня. Ну, видимо, досталось от нас кроликам да курочкам. Это хорошо, пусть и они вспоминают нас. На четвертые сутки нал бы­ло приказано быть в сборе, не отлучаться. Скоро подошли грузовые машины. Студобеккеры  американские, нас посадили на машины и повезли в Бранденбург.

 

Вступаем в бой за Бранденбург.

В Бранденбурге мне уже приходилось бывать. Нас, пленных офицеров, привезли сюда на какой-то завод. Завод видимо был военный. На заводе определили на работу кого куда. Мне дали сверлильный станок, он стоял первым от вход­ных ворот цеха. Продержали нас здесь ровно три недели и отправили обратно на железную дорогу. Выгнали нас с этого завода в буквальном смысле слова. Дело в том, что здесь стояли различные станки, не только сверлильные. Рабо­та требовала точной обработки деталей. А мы и сознательно и несознательно допускали большой брак. Нас ругали за это, кричали на нас, иногда и попада­ло. Но улучшения качества работы не получалось. Мы даже душой и телом хоте­ли допустить побольше брака. Что они могли делать с нами? Ну, побьют, лишат обеда, больше ничего они с нами не сделают. Вот и решили скорее уехать от­туда. Вместо нас поставили к станкам цивильных граждан, привезенных насиль­но из захваченных территорий.

 Вот я теперь второй раз в этом большом не­мецком городе. Здесь было много различных фабрик и заводов. Как-то случи­лось так, что мы проезжали как раз мимо того завода, где раньше приходилось нам работать. Боже мой! Что тут наделали при бомбардировке советские или американские бомбардировщики! Все цеха завода лежали в сплошной развалине. Кругом железные балки, груды камней, кирпичи. Никто даже и руку не приложил, чтобы восстановить завод.

Обстановка в городе в полосе наших наступающих частей была стабильной, но наступление временно было приостановлено. Во-первых, надо было подтянуть тылы, подвезти горюче-смазочные материалы, боеприпасы и многое другое. Кро­ме этого, танки были без пехоты, без танкового десанта. Они захватили поло­вину города до реки Хафель, а перейти через мост на другой берег реки не смогли. Мост был заминирован. Ближайшие к мосту здания были сильно укрепле­ны. Немецкие фаустпатроны не допускали наши танки ближе 150 метров, при­цельным огнем из этих зданий сжигали их. Вот в такой ситуации перед нами была поставлена: разминировать мост через реку Хафель, захватив его и прилегающие к мосту с обеих сторон здания, садиться на танки в качестве десанта и оказать содействие в окончательном овладении городом. Часть пехоты должна была про­должить уничтожение очагов сопротивления противника на другой стороне реки.

Для выполнения этой задачи мы были вооружены винтовками, автоматами, грана­тами. Нам дали адрес части, полевую почту, и разрешили писать домой письма. Многие отказались писать, говорили, зачем тревожить родных, когда мы всту­паем в бой, и с нами может всякое случиться. Мы могли ведь еще раз быть зах­ваченными в плен, война есть война.

Я достал бумагу и сразу написал письмо матери. В письме все подробно опи­сал о том, что я был в плену и что сейчас снова вступаю в бой.

Наступление.

Операцию по выполнению приказа командования начали вечером с наступле­нием сумерек (темноты). Скрытно подошли вдоль тротуаров с обеих сторон к перекрестку улиц. Прижались к стенам домов, ибо улица вся обстреливалась. От вражеских пуль дребезжали стекла окон, разбивались, и частенько осколки долетали до нас. Медлить с наступлением было нельзя, ибо враг, хоть и в слепую, но вполне точно держал под обстрелом всю ширину улицы.

Не смотря ни на что, перебежками побежали на другую сторону улицы. Каждый знал свое место. Начались бои за захват зданий, за уничтожение охраны моста, разминиро­вание. По численности нас было больше, а их было меньше. Потом, так много накопилось зла у нас к этим фашистам, что хотелось как-то отомстить за все, хотелось чем-то помочь своим освободителям хоть в последние дни войны. В нас кипел дух мести.

К утру для прохода танков все было готово: разминирован мост, захвачены ближайшие к мосту дома, и танки ринулись вперед. К обеду город был полно­стью очищен от врагов. Вот в этом бою я был ранен в левую лопатку и в пра­вую ягодицу. Меня повели в санчасть. Для меня война закончилась. Больше уже я в боях не участвовал.

 

В санитарной части.

       В санчасти я познакомился с санитаром из города Куйбышева Антиповым Геннадием, он 1925 года рождения из поселка Шмидта. Вот он признал меня, как земляка и все делал, чтобы быстрее поправить меня. После плена я был исто­щенным, худым. Продукты в городе можно было найти, ведь Бранденбург - это центр Германии. Вот в санчасти старался он кормить меня лучше, ухаживал, а иногда брал с собой поискать продукты. Он брал автомат, в мою правую руку давал чемодан, а левая рука у меня не поднималась.

 Бродили по ближайшим под­валам, домам, искали съестного, хорошего. Пожил я здесь около недели. Потом нас отвезли в госпиталь, он

 находился где-то около Польской границы в каком-то бывшем монастыре.

 

 В госпитале.

     Условия в госпитале были хорошие. Кормили отлично. Ноги у меня были нормальные, поэтому мне разрешалось ходить, прогуливаться, а левая рука все еще не поднималась, не работала. Ежедневно я ходил в кабинет лечебной физ­культуры, играл там в мяч, катал скалки и т.д. Так постепенно моя раненная рука начала двигаться, подниматься. Да, я немного поспешил: на левой лопат­ке у меня был осколок. Он был небольшой, но на большой глубине и находился почти рядом с сердцем в мышцах. Врачи попытались вытащить этот осколок, раз­резали, но вытащить не смогли. Сказали, что, если резать дальше вглубь, то можно порезать нервы и рука вообще работать не будет. Так он остался в моем теле по сей день.

День Победы я встретил в госпитале. Легли спать, утром проснулись и слы­шим стрельбу, шум, крик, испугались. Думали, что прорвалась сюда какая-то немецкая банда и открыла стрельбу. Мы выскочили на улицу, а нам кричат: «Ура! Ура! Победа! Мир!»

Выписался я из госпиталя в 20 числах июня 1945 года, подали нам машину, едем по Германии на запад, но теперь я еду не как пленный, а как солдат Со­ветской Армии. Остановились в Дрездене. Огромное впечатление произвела на меня братская могила в Дрездене. После краткого отдыха поехали дальше. Дое­хали до Чехословакии, остановились в городе Брно на центральной улице. Тут набежали девушки-чешки с цветами. Завязалась откровенная беседа. Мы попро­сили попить, они быстренько принесли холодной воды, мы напились и тронулись дальше. Проехали австро-венгерскую границу, на границе у будки стояли как австрийский, так и венгерский пограничники. Мы остановились, они посмотрели документы и мы проехали. Проехали города Шапран, Санбатели. Вот и наш пос­ледний город Рихтниц. Здесь стояла теперь та часть, которая в апреле 1945 года брала Бранденбург. Теперь я гвардии рядовой, солдат.

Служба была хорошая. Я попал в комендантский взвод. Несли патрульную слу­жбу по городу. Иногда приходилось дежурить днем, иногда ночью. К этому вре­мени в садах уже начали созревать фрукты. Приходилось по русской привычке изредка заходить в сад и лакомиться свежими фруктами. Меня и после освобож­дения из плена судьба гоняла с места на место. Поэтому из дома письма не до­ходили, я часто менял адреса. Сам писал регулярно. Летом 1945 года я ничего не знал о матери, о родных.

Вот и здесь можно было служить до приказа о демобилизации. Но пришло указание о том, чтобы всех офицеров, бывших в плену, направить в распоряжение штаба армии. Мы, четыре офицера, получив соответст­вующие документы, поехали в Вену. В Вене находился штаб 4-й танковой армии генерала Лелюшенко.

 

 В столице Австрии Вене.

Вена - большой европейский город, расположен на реке Дунай. По Вене я имел возможность походить, был на берегу Дуная, в метро, проходил по некоторым улицам города. Дома красивые, готического стиля.

После обеда пошли в штаб армии. Нам дали сопровождающего солдата и он по­вел нас в гостиницу ночевать. Заночевали мы здесь, как добрые люди, а на утро явились опять в штаб армии. В штабе опять нам дали сопровождающего и какие-то сопроводительные бумажки. Он привел нас на окраину Вены в 152 сбор­но-пересыльный пункт репатриированных советских граждан. Были тут мужчины, женщины и даже дети. Принял нас советский офицер и приказал сдать ремни, снять солдатские погоны. Он заявил прямо так: «Вы сейчас не военнослужащие, а репатриированные граждане СССР". Житуха здесь была неважная. Спали, где попало на земле, кормили тоже слабовато. Никто нами не интересовался. Спа­сибо, что нас отсюда увезли.

 В проверочном лагере № 306 МО СССР.

Теперь мы находимся недалеко от Вены в 306 лагере МО СССР. Проходим го­сударственную проверку, т.е. сортировку через "сетки" и "решетки" особого отдела. Жизнь здесь была нормальная. Нашего брата было много. Жили в австрий­ских военных казармах. Здесь были и койки, была и постель, кормили по треть ей норме министерства обороны, как обычных солдат пехотинцев. Ходили воль­но, никаких проволочных заграждений вокруг не было. На работу не водили, занятий тоже никаких. Ходили и купаться на реку, ходили и в лес. Одним сло­вом, была полная свобода, отдыхали.

Сперва от нас потребовали подробную письменную биографию. Кроме всего прочего, традиционного, в биографии надо было точно указать: в каких частях и где воевал, когда где и с кем попал в плен, в каких лагерях военнопленных был и с кем был? Дальше надо было указать воинское звание, когда и кем бы­ло присвоено звание и номер приказа (если помнишь). Занимала такая автобио­графия несколько тетрадных листов. Вызывали на проверку обычно ночью. Ты спишь крепким сном, разбудят тебя и поведут в кабинет. Там уже работник СМЕРША клал на стол перед собой мою автобиографию, задавал вопросы, я отве­чал. После этого мог вызывать свидетелей, если это нужно. Проверка велась в очень тихой спокойной обстановке. Никакого крика, нервозности не было.

По дороге в СССР.

После такой сортировки начали отправлять эшелонами на Родину. В товар­ных вагонах на поезде ехали мы из Австрии через Венгрию и Румынию. По какой-то причине в Румынии на станции Сегед мы задержались на несколько дней. Ес­ли сказать по совести, то здесь с нашей стороны были некоторые нарушения порядка: мы заходили в огороды, бывали и на виноградных  плантациях. Но как-то   все сходило. Прощали нас, ибо мы везде были не военнослужащими, а военнопленными.

     Затем дали эшелон и мы поехали в СССР. На румыно-советской гра­нице поезд остановился. Все мы вышли из вагонов с вещами. Выстроились, раз­ложили все свои вещи, и пограничники наши солдаты проверяли их. Потом поеха­ли дальше. У многих, конечно, никаких особых вещей не было, но некоторые, бо­лее хитрые, были одеты хорошо и вещей в Германии понабрали порядком.

Проеха­ли Киев, проехали Москву. Привезли нас в город Вышний Волочек Калининской области в запасной полк. Запасной полк был расквартирован в здании бывшего монастыря. Тут писать много нечего, условия такие же, какие обычно бывают в войсковых частях. Иногда нас водили убирать картофель. В 1945 году в этих краях снег выпал рано, картошка осталась под снегом. Вот мы её выкапывали прямо из-под снега. Раз монастырь, значит, была и монастырская стена, были и ворота, у ворот стоял часовой. Все так, как положено, здесь были продолжены доследования по линии МВД.

На нас, на каждого в отдельности был дан запрос в отдел кадров Министерства Обороны, запрашивали подтверждение моим данным. В заключении министерство обороны должно было дать свое решение: сохраняется это зва­ние (воинское) теперь или же в связи с пребыванием в плену лишается этого звания.

В Вышнем Волочке я впервые получил письмо от Филиппова Ивана Федоровича, в письмо было вложено свидетельство о смерти моей матери, она умерла в сен­тябре 1945 года. О том, что я живой, она знала, ибо мои письма они получали регулярно.

18 декабря 1945 года меня вызвали в штаб полка и сообщили, что из министерства обороны пришли на меня документы. Через день, два я из Выш­него Волочка выехал домой. Оформили в штабе запасного полка все необходимые документы, в том числе и справку о прохождении госпроверки, уложили их в большой конверт и запечатали несколькими сургучными печатями. Выехал я во всем в том, в чем находился в плену: бельгийская шинель, пилотка, ботинки, окро­вавленный после ранения гражданский пиджачок. Даже обмундирования третьей категории не дали. Документы из Министерства обороны подтвердили моё офицерское звание.

 


.
Если Вы располагаете какими-либо сведениями о 117 сд, фронтовыми письмами, воспоминаниями, свяжитесь с автором - kazkad@bk.ru. Спасибо!

                         НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА -      117sd.wmsite.ru
  117-я стрелковая дивизия 1-го формирования 2011 © Все права защищены  
Счетчик посещений
Победа 1945  
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS