117-я куйбышевская стрелковая дивизия 1-го формирования

ПЕРВЫЕ.

НА ЧЕТЫРЁХ ФРОНТАХ

окопная хроника боевого пути 117 сд

      
                                                         НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА -      117sd.wmsite.ru                             
                           


В данном разделе новостей нет.
НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА -      117sd.wmsite.ru

15.2.2.Леженин - "Мои воспоминания"

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ.

Ф.И.Леженин

 

Я родился 19 сентября 1913 года в селе Алдаркино Елшанской волости (бывшая Подколкинская) Бузулукского уезда Самарской губернии в кресть­янской семье.

Мой отец Леженин Иван Егорович был моему деду Баранову Егору Ивано­вичу не родной. Рассказывали, что у деда было три дочери. Когда бабка родила четвертого ребенка, ребенок умер. В это время одна молодая жен­щина глухонемая родила мальчика вне брака, и дед взял этого мальчика, ко­торый потом стал нашим отцом.

Моя мать Савельева Екатерина Андреевна, крестьянка мордовка из села Алдаркино. Она была женщина крупная некрасивая, но работящая, я её нем­ного помню. В 1930 году мне старуха соседка рассказывала, что в 1913 го­ду был большой урожай.   Молотили хлеб. У деда была молотилка (резанка), я её помню. Мать стояла у барабана, дед заправлял снопы в барабан, а мать подавала и вдруг родила меня. Пуп разорвало, ребенка взяли, а мать осталась молотить.

В семье нас было шестеро детей: Андрей (1901г.рожд.), Анна (1903г. рожд.), Анастасия (1907г.рожд.), я Федор(1913г .рожд.), Егор (1914г. рожд.) и Сергей (1918г.рожд.).

Был 1920 год. Был неурожай, наступал голод. Умерла мать. Отец и стар­ший брат были на фронте: отец в обозе у Чапаева, брат - на Кубани у Бу­денного. В1921 году отец прибыл на побывку. Голод бы в самом разгаре, и отец умер от голода. Затем умер от голода брат Егор, а потом и глава семьи - дед Егор. Мы остались вчетвером. Голод подчищал, село пустовало.

В 1923 году брат демобилизовался. Мы стали заниматься крестьянством. Быстро зажили по законам НЭПа. В 1927 году нас раскулачили. В 1928 году мы вступили в колхоз. В 1929 году нас выгнали из колхоза, брата аресто­вали. Я остался с невесткой, у невестки было две дочери. В 1930 году нас выгнали из дому, а невестку увезли к брату на станцию Халилоыо Оренбург­ской области. Я не поехал, убежал, потом вернулся. Стал работать в кол­хозе.

В 1933 году я женился, вышел в зятья. Но так как у меня кроме рук и кнута ничего не было, в 1936 году меня взяли в армию на Дальний Восток. Служил в 155 отдельном саперном батальоне сначала в бухте Находка, а по­том во Владивостоке. В 1938 году демобилизовался и вернулся в Алдаркино. В 1939 году окончил 6 месячные курсы комбайнера и работал комбайнером. В том же году начал учиться на механика МТС в г.Сорочинске Оренбургской области, был председателем ДОСААФ школы, откуда, ввиду Финской кампании, был призван в 69 сп в г.Бугуруслан (269 сп -?) в пулеметную роту учебного батальона. В сентябре 1940 года был направлен в г.Красный Кут на Курсы усовершенствования Командного состава. 30 декабря 1940 года был уволен в запас.


 

3 февраля 1941 года я был призван на трехмесячные сборы командиров запаса. Повестку привез на лыжах из Бузулукского райвоенкомата лейтенант Попов, бывший командир пулеметной роты учебного батальона 69 сп. Нас призвали вместе 8-10 человек: два из Бузулука (Хардин и Бредихин Иван), один из Бузулукского лесхоза (Иванов), один из бухоречки (техник-венеролог) и трое из Тоцка. Комиссию проходили при Бузулукском райвоенкомате. Пред­седателем комиссии был военком майор Балабанов. Ведущий врач была жен­щина средних лет, довольно бойкая. Мы были раздеты наголо, стояли в од­ну шеренгу. У сухореченского вет/техника оказались грязные ноги с длин­ными ногтями на пальцах и до крови потресканные пятки, женщина-врач его так ругала, можно было провалиться сквозь землю: "Как тебя жена пускает в кровать? Да вы и кобылицу, состоящую на военном учете, вывели бы из строя. Отрастили копыта, их не обрабатывали, они бы поломались, кобыли­ца захромала бы и не годилась в строй".

После прохождения комиссии нас направили в 275 стрелковый полк. Полк размещался в зданиях бывшей школы механизации, где я учился на ком­байнера. Нас поселили в комнату, где я когда-то жил, вроде я вторично попал на курсы. Напротив через коридор размещался штаб 2-го батальона. Начальником штаба был лейтенант Наумов, среднего роста, носил очки, выг­лядел интеллигентным. Живем-поживаем, на довольствие нас не поставили, мы считаем себя вольными казаками: никто нас не трогает, и мы никого не трогаем. Ребята из Тоцка понемногу забутыливают, пустые бутылки выбрасывают в окно, Хардин и Бредихин домой ходят. Лейтенант Наумов все это за­фиксировал и доложил командиру полка майору Монову. Тот нас вызвал к себе в кабинет, дал нам взбучку, вызвал интенданта и начальника штаба пол­ка. Одному приказал нас переодеть и поставить на довольствие, другому приказал распределить нас по подразделениям. Я был направлен в пулемет­ную роту 3 батальона, Хардин - в финчасть, Бредихин Иван - в снабжение, вет­фельдшер - на конный двор, Иванов - в химвзвод, ребята из Тоцка - в и стрелковые роты.

3-им батальоном командовал ст.лейтенант Дитянцев Петр Иванович, бое­вой дисциплинированный, окончил академию Фрунзе. Начальник штаба 3 ба­тальона был ст.лейтенант Лошкарев Николай Макарович, выглядел с высока, жирный, потом я встретил его во Владимиро-Волынском лагере военнопленных, от него оста­лась 1/4 Лошкарева и говорить с ним было не о чем. Комиссаром был стар­ший политрук. Адъютант комбата имел награду за Финскую кампанию.

Пулеметная рота состояла из трех взводов, в каждом взводе 4 отделения, четыре станковых пулеметов "максим", две повозки. Всего в роте было 12 пулеметов, 6 парных повозок, 12 лошадей, были и запасные повозки. У командира роты была лошадь под седлом. Командиром пулемётной роты 3-го батальона был лейтенант Яцкевич, политруком был нерусский старший политрук. Командиром 1 взвода был лейтенант Брилев, выше среднего роста, рябой гордый. Командиром 2-го взвода - мл.лейтенант Холуев Вася, выше среднего роста, на длинных ногах, плечи прямые, красивый грамотный, был призван из запаса, учитель, вроде даже был директором школы в Саратовской области. 3-им взводом командовал мл.лейтенант Сапелкин Вася, среднего роста, красивый, выглядел разгиль­дяем, ходил в форме танкиста, тоже был призван из запаса, но раньше нас.

 Яцкевич его недолюбливал, но на инспекторской проверке Сапелкин Вася за­нял по строевой 1-е место. 3-й батальон имел, кроме пулеметной роты, три стрелковые роты, 7-ю, 8-ю и 9-ю, последней командовал лейтенант Шевченко Иван Константинович, минометную роту, которой командовал мл.лейтенант Стрельцов Василий Петрович (ранен в голову 23.8.41г. - ред.). Позже были организованы разведвзвод и взвод снабжения, последним командовал мл.лей­тенант Кулаков В.

Меня закрепили за 2-м взводом, приставили на стажировку к Холуеву, я выполнял все его указания. К занятиям по боевой и политической подготов­ке готовился согласно расписанию, конспекты проверял командир роты или комбат. Когда я проводил занятия, Вася Холуев наблюдал, давал предложена ния, советы, был как консультант. Мы с ним нашли общий язык и были хоро­шими товарищами. Он был прямолинейный простой, играл на гитаре и пел. Часто приходилось дежурить по столовой и по полку. Мы были безотказными, потому что нас брали, чтобы за три месяца мы усвоили всю командирскую практику по строевому, внутреннему, караульному и боевому уставам.

На территории полка было помещение, где размещались военторг и парикмахер­ская. Продавцом военторга была Настя Вельчаненко из Тоцка-2, а парикмахером Петр Чудаков, низкого роста толстый вольнонаемным.

Шли дни, шло время. Однажды я дежурил по столовой, мне пришлось участвовать в получении продуктов на полк на сутки. Зав.складом был старшина Гуськов Николай. Повара получали продукты, а я наблюдал и засек такую вещь. Получили один полный и еще одну треть бочонка с жиром, а в столо­вой обнаружили только бочонок, заполненный на одну треть, а полный исчез. Я взял поваров и на склад. Бочонок был спрятан за дверьми, и Гуськов от­казался: он не при чем, раз повара не взяли. Потом в 1945г  после плена я встретил Гуськова во Львове, в группе офицеров. Он говорил, что ему присвоили звание. Он поехал с нами в Красноярск, и мы работали в лагерях японских военнопленных. Когда ввели оклад за звание, у него звание не подтвердилось. Он был уволен в запас, как старшина. Я часто ему напоми­нал про бочонок с жиром.

В апреле на строевой подготовке стали упорно готовиться к параду I мая. Генеральные репетиции шли по взводам, по ротам, в составе батальона и полка. 30 апреля был организован вечер для командного состава полка. Играл полковой оркестр, была художественная самодеятельность, накрыты столики: вино, пиво. Танцевали, пели. Я пригласил на вечер Настю Вельча­ненко. Один из солдат исполнял песню о Финской воине.

 


Снег и холод землю застилает,

 Ветер воет и уснуть не в мочь,

С грустью Маша друга вспоминает

В эту темную зимнюю ночь.

 

Лес, болота, надолбы и мины,

 дым, огонь и оружейный гром.

 Он водитель боевой машины

 сквозь преграды мчится напролом.



Флаг родной над Выборгом алеет. Из лесов Финляндии домой Он вернется, снова будет с нею Славной Красной Армии герой.

 

     Вечер был хороший. Ночь была очень темная, и я пошел проводить Настю. Мы вышли из клуба и перешли на другую сторону улицы. Как вдруг на противопо­ложной стороне послышался выстрел из пистолета. Я тоже ухватился за кобуру, но тут же наступила тишина, слышно, играет гитара и кто-то пляшет "яблочко". Вдруг еще выстрел и слышно голос: "Играй!" Гитара снова заиграла. Как потом выяснилось, какой-то мл.лейтенант хватил лишку спиртного, вст­ретил ребят с гитарой и давай ими командовать. Вскоре наряд его схватил и увел на гауптвахту. Наутро полк был построен для парада. Привели аре­стованного, командир полка объявил ему 10 суток ареста, и что будет хода­тайствовать о разжаловании его в рядовые. Парад прошел на высоком уровне.

2-го мая полк был построен по батальонам, ротам и взводам. Во главе была 1-я рота 1-го батальона. Ей командовал лейтенант Царьков Михаил, среднего роста, красивый, выпускник Казанского пехотного училища, я ему всегда завидовал. Полк прошел по городу под оркестр парадным строем, на­род смотрел. Я из строя даже увидел свою тетку и помахал ей. Вышли за го­род, приняли боевой порядок: станкачи, зенитчики - шли всю ночь. Был ус­ловный противник, и мы наступали. Прошли 60 км, устали.

К утру пришли в Тоцк. Там уже была размещена 117 стрелковая дивизия. Нашему полку отвели место, и мы разбили лагерь. Повзводно и поротно установили палатки. Ком­состав размещался поротно в отдельных палатках. В палатке комсостава пулеметной роты жили Брилев, Холуев и Сапелкин. У нас, запасников, тоже бы­ла палатка на трех человек: я и двое из стрелковых рот. На территории ла­геря в каждом полку была столовая, баня, магазин военторга, открытый клуб и столовая комсостава. Мы питались в солдатской столовой. Лагерь был не уютный, а место хорошее на берегу реки Самарки.

После устройства лагеря оборудовали стрельбища. Мишени были разные: появляющиеся перебежчики, батальонная пушка, пулемет - все, что необходимо для стрельбы из пулемета и винтовки. Со стрельбища был виден Бузулук: ок­раина города, женский монастырь, церковь. Вася Холуев всегда подавал та­кую шутейную команду: "Ориентир номер один, церковь, левее 020 домик, там Галька, Валька, огонь!". Ни Гальки ни Вальки, ни домика не было видно. Когда были в Бузулуке Холуев и Брилев дружили с девушками и в порядке шут­ки всегда был у них разговор о девушках, но, как звали девушек, я не пом­ню.

 Я часто бывал в палатке у Холуева, Брилева и Сапелкина, у них была ги­тара, все они играли на ней, а Вася Холуев пел песенку про "Аленький скро­мный платочек.." Вечером и мы, запасники, тоже ходили в комсоставскую сто­ловую, где было много разнообразных блюд, большой ассортимент вин, можно было отдохнуть. Мы засиживались там до глубокой ночи.

Почти каждый вечер заходил комдив Чернюгов С.С. Он был довольно веселый и часто напоминал нам: "Товарищи командиры! Я вам дал, что мог, и вы отдайте, что можете: боевую и политическую подготовку". Не было никогда ни одного пьяного, только у некоторых командиров до конца месяца не хватало денег. Сначала они собирали всю мелочь, а потом переключались на солдатскую кашу, приго­варивая: "Как получу получку, так каша останется несъеденная".

Жизнь, слу­жба проходила весело и дружно. Я уже должен был увольняться в запас, трехмесячный срок истек, но ритм жизни изменился.

Где-то в середине мая в полк прибыло на 45 дневные сборы человек 15 рядовых запаса из нашего села Алдаркино, моих сверстников: из них Гольцов М. и Нижегородов Г. попали в роту к Царькову М., а Дудников Е.К., Самсо­нов А.Д., Бажуткин В., Степанов в 3-й батальон. Чувствовалось что-то неладное.

Однажды я дежурил по полку. Утром после физзарядки старшины рот вели людей на завтрак. Я стоял на перекрестке дороги, ведущей из штаба дивизии в столовую, и наблюдал за порядком и очередностью. Вижу, со сторо­ны штаба дивизии идет группа человек 7-8 генералов. Впереди высокий суту­ловатый, чернявый с полным ртом золотых зубов генерал-лейтенант. Я скомандовал: "Смирно!" и отдал рапорт. Он сказал: "Вольно", - подал мне руку, - "пе­редай командиру полка, чтобы построил комсостав и вел в столовую артпол­ка". Как потом выяснилось, это был генерал-лейтенант Ковалев, начальник боевой подготовки Красной Армии.

Мы пришли под навес столовой, где уже стояла классная доска. Сидели генералы разных родов войск, был даже адми­рал, или вице-адмирал. Командный состав нашего батальона сидел близко от доски. У генерала была палочка и мел. Он чертил на доске позиции против­ника и наших войск. Чертит траекторию и говорит: "Воевать будем только так!" - т.е. стрелять через голову своих войск, что уже применялось на финском фронте. Потом он рассказал нам новости о Красной Армии, затем мы пошли на полигон, и генерал показал нам новые штыковые удары, приемы шты­кового боя. Показ завершился проверкой строевой подготовки полка, баталь­она, роты и взвода. Первое место у нас занял взвод мл.лейтенанта Сапелкина В.

Однажды командир батальона ст.лейтенант Дитянцев П.И. собрал комсо­став батальона: беседовал с нами на разные темы, рассказывал о себе, как учился в академии и др. Здесь же было объявлено о необходимости устрой­ства своих семей, т.к. дивизия уезжает, а куда неизвестно. Командный со­став начал устраивать семьи. Моя семья была на месте, в селе Алдаркино, мне не было заботы. Через некоторое время дивизия начала выезжать.

Дошел черед и до нашего батальона. Мне было поручено собрать мишени и другое оборудование стрельб. Я взял повозки, привез все оборудование в ла­герь. Дитянцев и Яцкевич посмотрели: много занимает места, и решили все оставить в лагере.

Погрузили батальон, один вагон был штабной. С нами ехал комиссар (зам.по политчасти) полка Чепкасов. Было строго приказано: никому не выходить. В Бузулуке мы должны были погрузить фураж для коней: сено, овес. На станции столько было народу! Встречали и провожали, в том числе и из Алдаркино. Никого не отпускали. Наша рота стала заниматься по­грузкой. Я подошел к комбату, Дитянцев мне разрешил алдаркинских выпус­тить повидаться с женами. Но моей Маруси не было, сообщили, что она ждет меня домой. Я им сказал, что вооружен до зубов, пусть не беспокоиться, скоро встретимся.

 Во время погрузки ко мне подошел мальчик лет 8-10 и спрашивает: "Куда, дядя, едете?" Я говорю: "Куда повезут." Он говорит: "А я знаю, куда вы едете. С немцем стукнуться!" Я посмотрел на него, откуда мальчик может знать. Потом встретил знакомую женщину, работницу железной дороги, она сообщила, что день и ночь идут военные эшелоны. Да, тут уж можно было понять, что-то неладно!

На одной из станций, не доезжая до Могилева, часов в 6-7 утра поезд пошел тихим ходом. Слышались тревожные сигналы. Народ бегал с противога­зами. Я смотрел, слегка улыбался, думал, занятия по ОСВИАХИМу. Когда по­езд остановился, послышался сигнал сбора комсостава. Мы побежали к штабному вагону, докладывали комиссару (зам.по политчасти командира ) полка. Он информировал нас, что немцы нарушили границу, началась война, солдатам пока не объявляйте.

Я был дежурным по роте, ехал в пульмановском вагоне, залез в вагон, бойцы спрашивают, что нового. Я знаю, что идет война, и у меня не было ни грамма волнения, я отвечаю, что все нормально. А на сле­дующей остановке снова сборы к штабному вагону. Здесь уже была слышна с рупора речь Молотова, и комиссар сказал, чтобы мы объявили бойцам о войне. "Шила, - говорит, - в мешке не утаишь".

 Я залез в вагон, взглянул на ребят, они все были молодые, красивые, они знали, что я должен что-то сказать, и я объявил о нападении фашистской Германии на СССР. Глядя на бойцов, можно было сразу определить моральное состояние каждого. Кто про­должал играть на гармошке, кто подпевал, а кто и плакал. Некоторые проезжали свои родные места, дослуживали последний месяц.

Часов в 12 (позже-ред.) дня прибыли в Могилев. День был ясный солнечный. Стоянка была длительная. Над городом кружил фашистский самолет-разведчик "Рама". Он был высоко, зенитка стреляла, но не поражала. Мы приняли боевой порядок, ла­дили "максимы" по зенитным целям, но стрелять не пришлось.

И вот прибыли на место разгрузки. Лес протяженностью 7-11 километров, Разгрузка была быстрая: из вагона - в лес. Вдоль железнодорожного полот­на что-то было посеяно, но еще не взошло, а просто вскопанная полоса и вдоль неё канава. И вот мы должны были обходить посеянную полосу. На ка­наве стоял комиссар полка и кричал: "Не топчите посев!" Я не забуду слова Васи Холуева: "Надо быть таким дураком, на пространстве четырех тысяч ки­лометров фронта, льется кровь, а он защищает полоску", а было ли что посеяно, не знаю.

Лес уже был забит, нашлось место и нашему батальону. Все огневые средства были расположены на опушке леса, а тылы в середине леса, склады продовольственные тоже были на окраине, вещевые тоже на окраине. Была уста­новлена наблюдательная вышка, на ней дежурил капитан летной части. Вот так была спрятана наша 117 сд. Сколько так могло продолжаться, если бы не случай.

Однажды в середине дня вдруг завыла тревожная сирена "Воздуш­ная тревога". Поднялась паника, все бросились занимать свои места. Я то­же побежал в расположение пулеметной роты. Я бежал через место расположения боепитания полка. Смотрю, один техник-оружейник залез в обтирочный материал, голову спрятал, а ноги торчат. Я его пнул и сказал: "Ноги тоже надо беречь!" Когда я подходил к своей роте, навстречу ползли два солда­та: побелели, испугались. Я заругался и вернул их, они сознались, что боятся.

Шла стрельба изо всех огневых средств. Только наши "максимы" не стреляли. А всему причиной была паника. Недалеко от нас был аэродром бомбардировщиков ТБ-3, ТБ-5, они уходили на задание, поднимаясь из-за леса. Наши зенитки в них стреляли. Все это повторилось еще раз. Дело бы­ло к вечеру. Подали сигнал сбора командного состава, всех собрали, при­ехал генерал-майор Казаков. В одной шеренге стояли командование дивизии, командиры полков и все остальные командиры. Генерал встал на приготовленную площадку и начал говорить: "Что вы делаете, сукины дети, вы погубите дивизию: одна фашистская бомба - и вы отвоевались! Что вы делаете, вы стреляете в своих доблестных летчиков, которые летят на задание!"

 В это время командира дивизии не было, а замещал его полковник Свиридов Пётр Иванович. Мы смотрели на тучного полковника: у него тряслись усы и сам он, нам было стыдно. Генерал много не говорил: "Приеду через 20 минут, не наведёте по­рядок, застрелю собственной рукой!"

 Генерал уехал, а Свиридов продолжал стоять. К нему подходили командиры полков, предлагали, что нужно сделать и тут же делали. Мы стали рассредотачиваться. Наш батальон тоже получил район обороны. Приказ генерала был выполнен досрочно. Черниговский лес дал нам понять, что идет война, наложил на нас много дел и забот.

 Вася Холуев заполнял свой дневник в Черниговском лесу при мне, писал открыто со всеми подробностями. Его дневник после гибели вроде взял старшина ро­ты. После ухода из леса мне как-то пришлось ехать снова в этот лес, там оставалось складское хозяйство, лес был нетронутым. Позже лес был разбом­блен.

Получили приказ двигаться на Гомель. Недалеко от места первоначаль­ной разгрузки была деревня, из деревни шло несколько дорог. Меня назначи­ли дежурить, указывать, куда какому полку двигаться. Основная дорога была Чернигов - Гомель, протяженностью где-то 110 км, прямая, выстланная булыжником. Она шла в лесных массивах, но иногда и открыто. Двигаться по ней всем вместе было нельзя, немцы дорогу контролировали и делали налеты. Простоял я целый день, стало темно, движение по дороге прекратилось. Я зашел в один из домов, попросил у женщины отдохнуть до утра.

Рано утром сел на попутную машину и поехал догонять свой батальон. На одном остано­вочном пункте меня заподозрил какой-то старшина. Он мне тоже показался


мне подозрительным тем, что он за мной наблюдает. Я видел, как он доложил обо мне одному подполковнику. Подполковник приказал: "Веди его ко мне!" Я сам подошел и доложил: "Я такой-то, бывший курсант Краснокутских курсов". Я узнал подполковника, он был заместителем начальника курсов и здесь за­стрял. Подполковник отругал старшину: "Не морочь мне голову!" Потом я до­гнал свой полк. Где-то недалеко от Гомеля налетели на нас юнкерсы, это была первая бомбежка и испытание.

    В Гомель мы вошли поздно вечером. Так устали, что спали на ходу. Мы шли во главе роты: я, Холуев и Сапелкин, и я ударился головой о столб. Подошли к колонне, умылись, сон пропал. Вышли на окраину города, расположились в лесу и отдыхали до утра. Затем двину­лись на Жлобин. В одной повозке первого взвода были запряжены две матки-красавицы, по дороге между Гомелем и Жлобиным у ездового что-то случилось с гранатой, и он её выбросил вперед. Граната угодила между лошадь­ми, и обоим маткам вырвало животы, висели кишки. Лошадей выпрягли, коман­дир роты лейтенант Яцкевич отвел лошадей в сторону и застрелил. Достигли Жлобина, заняли оборону на левом берегу Днепра.

Однажды меня вызвали в штаб батальона. Начальник штаба 3 б-на ст.лейтенант Лошкарев мне сказал: "Будешь командиром связи от батальона до штаба полка». Дитянцева не было, с утра его вызвали в штаб полка, и он пошел в тыл ба­тальона, где находились обозы и лошади, хотел верхом ехать в штаб полка. Но коневода и лошадей он не нашел и пошел искать штаб полка пешком. Штаб полка между тем продолжал требовать человека от батальона. По уставу дол­жен был идти адьютант (начальник штаба), а Лошкарев послал меня. Я взял в руку телефонный провод и напрямую пошел в штаб полка.

Штаб полка распо­лагался в 7-8 километрах от штаба батальона в сосновом лесу... Я прибыл в штаб полка, доложил командиру 275 полка майору Монову Василию Прохоровичу. Тот направил меня к начальнику штаба полка майору ПоляковуАрсению Фёдоровичу . Майор отвел меня в сторону и спросил, есть ли у меня бумага и карандаш. Я кивнул. Легли на траву, он мне начал диктовать: "Боевой приказ номер один, третий батальон..." В приказе гово­рилось, во сколько батальон должен выступить, в каком составе, кто должен поддерживать, кто должен придаваться, маршрут движения, пункты, высоты, время и т.п. Я почти исписал тетради. Повторил, что написал и спросил кар­ту и взвод саперов, который упоминался в приказе. Карту он мне не дал, саперов у него не было, он дал нам взвод химиков, которыми командовал мл. лейтенант Иванов, лесник из Бузулука. Я Иванова предупредил: "В 20.00 тре­тий батальон выступает, ты поторопись".

Я только отошел от начальника шта­ба и вышел на дорогу, встретил комбата Дитянцева. Он был сильно усталый, с плохим моральным настроением. Я доложил о приказе и спросил: "Прочесть или вернемся в штаб полка?" Мы вернулись, Дитянцев попросил у майора Мо­нова лошадей доехать до штаба батальона. Лошади, штук 5-6, стояли привя­занные, но Монов не дал, и мы пошли пешком. Время уже было позднее. Дитян­цев сказал:"Я теперь не вояка." Пришли в батальон, Дитянцев собрал команд­ный состав, объяснил задачу, обстановку. Собрались по-боевому и вышли.


Прошли мост. Город был тихий, уже вечерело (темнело), людей было мало. Кое-где под углами стояли танки, говорили, что корпус. Прошли город, шли по заданному маршруту. Была какая-то деревня, высота. К трем часам ночи мы вышли на заданный рубеж. Вышел только наш 3-й батальон, а остальные два батальона должны были прибыть утром, они не управились, опоздали.

Часов в 4-5 наша дальнобойная артиллерия открыла огонь, и мы пошли в наступление. Все шло хорошо, немцы отступали. Мы наступали, а фланги у нас были открыты. Немцы ударили во фланг, некоторые бойцы стали колебать­ся, уже пятились назад, настал перелом. В этот момент командир батальона ст.лейтенант Дитянцев П.И. встал во весь рост и сильно закричал:"Вперед! ", и был убит пулеметной очередью на месте. Мы стали отходить, немецкие тан­ки были уже у нас сзади. Были случаи, что бойцы садились сзади на немецкий танк и ехали к Жлобину, а если люк танка открывался, то туда бросали гранату.

Я отходил со своими бойцами, несли раненых. Один из раненых был бузулукский, принесли его в Жлобин, я открыл какую-то квартиру, прибежа­ла санитарка Нина Ляпина, дала ему спирту. Он был голодный, выпил, силь­но испугался. Я нашел хлеб, сахар, он с жадностью ел. У него была разби­та кисть руки, медсестра перевязала руку. Он просил, чтобы я его застре­лил. Мы посадили его в парную повозку. В городе скопилось много войска, вся дивизия и другие части. Когда шли по мосту, узнали, что мост приготовлен к взрыву. Поздно вечером мост был взорван. А когда взорвали железнодорожный мост, я не помню.

Мы заняли оборону в том же месте, откуда вышли. Потери были большие. Был убит командир батальона Дитянцев, ранен в горло командир пулеметной роты Яцкевич, пропал политрук роты. Он был грузин или армянин по нацио­нальности. Он каким-то путем задержался в одной деревне, а там уже были немцы. Он переоделся в женскую одежду, лег в кровать и лежал, притворив­шись больным. Немцы заходили, смотрели, он был на лицо худой, похожий на старую старуху. Поживиться немцам было нечем. Пролежал он до вечера, по­том переплыл Днепр, нашелся, заболел с перепугу и оказался в госпитале, но он не был ранен. Больше его у нас не было.

 Не оказалось Брилева, адьютанта комбата, Кулакова и оперуполномоченного, сбежали из боя. Потом они нашлись под Гомелем. Кулаков вернулся сам, адьютанта расстреляли, а Бри­лева в другую часть отправили. Про пропавшего политрука была большая ста­тья в дивизионной газете. Его кто-то из нашей роты посещал в госпитале. В бою мы потеряли один расчет и четыре пулемета.

 На второй день мы пред­ставили от рот заместителю начальника штаба полка капитану сведения о потерях в людях и технике. Начальника штаба не было, я встретил его по­том в 1942 году в плену в Хамельсбурге (майор Поляков был в плену). Штаб полка был тоже на старом месте, там я встретил Хардина, Бредихина, они в бою не участвовали, и Иванова. Он мне рассказал, что батальон не нашел, ночью наткнулся на не­мецкую разведку, они весь взвод уничтожили, он случайно вырвался.

 Комис­сар полка еще с вечера создал из медработников группу поиска, чтобы

найти командира полка майора Монова. Они ночь где-то лазили, но без успеха. Он истерически кричал на них и снова рассылал их, они молчали: "Найдите живого или мертвого Монова!" Мы смотрели на комиссара и думали: "Насколько глупые действия. Был бы он на поле боя, возможно бы понял, что поиск бесполезен".

После сборов и совещания на нашу роту дали два пулемета "Дегтярев" станковых, из людей одного мл.лейтенанта Хохлова, я его знал, он бил при­зван из запаса. Мы шли с Хохловым по тропе вдоль телефонного провода, ме­сто было открытое. Нас обстреляли, когда до кустарников оставалось мет­ров 15-20. Хохлов шел метрах в десяти сзади. Слышу, он крикнул мне: "Рани­ло!" Я подбежал и затащил его в кустарник. Он был на ногах, я только ему помог. Ранен он был в висок, но в памяти, разговаривал нормально. Я пере­вязал его полотенцем. Немцы вели обстрел из ротного миномета. Я хотел ве­сти его обратно, но он сказал: "Дойду сам", взял в руку провод и пошел. Что с ним било дальше, я не знаю.

Я пришел в роту, где были Холуев и Сапелкин, обо всем им рассказал. Нас осталось трое, старшина роты четвертый, пом.политрука - пятый. Мы попросили старшину привезти нам наши вещи, которые находились на повозке немного в тылу. Хотели побриться, переоде­ться. Но там ничего не осталось, немцы все расстреляли. Так мы остались не бритые, не переодетые, там были парадные костюмы и выходная одежда.

Штаб батальона тоже разместился на старом месте. Комбата не было. Мы с Васей Сапелкиным часто поглядывали на бронепоезд, он стоял от нас 200-400 метров слева. Мы сначала думали, что он тоже держит оборону в соста­ве нашей дивизии, но потом убедились, что он не имеет признаков жизни. Сапелкин сказал, что он служил на бронепоезде, знает его вооружение: там есть и пулеметы "максим". Мы с ним решили посетить бронепоезд. На второй или на третий день мы пошли. Скрытно ползком, где как пришлось. Бронепоезд стоял высоко на насыпи, вход был слева по ходу, лицом к Жлобину. Мы зашли внутрь, все было новое чистое. Признаков человеческой жизни не было. Из продуктов, вещей тоже ничего не было. Не было и стреляных гильз. Я стал снимать тела "Максим", они были без катков и щитов, только заря­жены лентой. А Вася Сапелкин разглядывал город в амбразуру. Он выбрал пушку в правом углу, из которой можно было обстреливать весь город. Я тоже посмотрел в амбразуру.

 На правой стороне на окраине города были на­весы кирпичного завода. Хорошо было видно. Под навесами стояла немецкая батарея, и мы открыли по ней огонь. Било видно, как немцы бегали. Затем мы перенесли огонь в район церкви. Стреляли без прицела, а прямой наводкой через отвод. Я подавал снаряды, а Вася действовал: после каждого выстрела открывал затвор, смотрел на цель через ствол. И вдруг Сапелкин крикнул:"Бежим!" Я не понял, в чем дело. Он сказал: "Заклинило снаряд в стволе пушки". Мы быстро вышли: то ли через дверь, то ли через люк в полу, взяв два ствола пулемета. Поползли вдоль насыпи по левой стороне по ходу поезда. Мы отползли метров 40-50, послышался взрыв. Мы увидели, как впереди справа вверх взвился квадратный кусок железа. Потом, второй взрыв. Мы убедились, что в безопасности, переползли на правую сторону и стали пробираться в роту. За это время пожар и взрывы усилились. Мы только смотрели на это зрелище.

О том, что мы были в бронепоезде, знали только я, Сапелкин и Холуев. Мы побаивались рассказывать, мы же не соби­рались его взрывать, а хотели только взять пулеметы. А когда посмотрели в амбразуру, захотелось попугать немцев. Причины взрыва я до сих пор не знаю. Возможно, немцы ударили по нам бронебойно-зажигательным снарядом, когда узнали, что бронепоезд жив. А возможно взрыв произошел от снаряда, что заклинило в стволе: Сапелкин говорил, что снаряд не мог пройти, на­грелся ствол.

Левее моста занимал оборону 240 сп, он был далеко от бронепоезда.

Итоги первого боя были неудачны. Монов опоздал вывести остальные ба­тальоны, фланги остались у нас открытыми, и мы попали в клещи. Командный пункт дивизии находился недалеко в деревне. Когда мы отходили, комдив тоже отходил на машине, и что-то с машиной случилось, говорили, что застряла. Бойцы нашего батальона помогали, но не вытащили. Комдив взорвал её гранатой, сам был ранен, а когда   прибежал в Жлобин, нашел командира танковой части и застрелил его за то, что тот не применил танки. Все это из раз­говоров, а как было точно, я не знаю.

 

По окончанию Жлобинской операции дивизия пошла под Рогачев. В бои мы не вступали, но вели разведку. Комбатом-3 стал капитан Штриголь (с 30.07.1941г – прим.). В пулеметной роте нас было трое: я, Холуев Вася и Сапелкин Вася, политрука не было, а был помощник политрука с четырьмя угольниками на петлицах старшина Насрет­динов. Я исполнял должность командира пулеметной роты и командовал 1-ым взводом. Разведвзвода при батальоне уже не было, он пропал под Жлобином, в разведку ходили командиры взводов со своими бойцами по очереди. Я знал командира взвода разведки и во взводе был товарищ из нашего села Бажуткин Василий, он тоже пропал без вести.

Где-то в 20 числах июля мы достигли Рогачева, переправились по понтонах, а может бревенчатой переправе. Рогачев был разрушен, не было ни од­ного целого дома. Только недалеко от переправы стоял единственный целый нетронутый деревянный дом. Над ним развевался красный флаг, а на фронто­не дома висел большой портрет В.М.Молотова, по-видимому, здесь размещался Поселковый Совет.

 Рогачев мы прошли окраиной, он был виден: одни руины. Недалеко от Рогачева мы достигли небольшого хуторка, домов 5-6, и распо­ложили батальон. Солдаты были не кормлены, никаких обозов не было. Коман­дир батальона (капитан Стольников Пётр Иванович – прим.) собрал командиров рот на рекогносцировку местности, чтобы занять оборону.

Мы пошли, нас было шесть человек. Дело было во второй по­ловине дня. Местность была лесистая, редколесье. Мы нашли в кустах уби­того немца, и давай наводить ему шмон.. Он был при полном снаряжении, даже за спиной у него был запасной ствол пулемета. Кто-то снял часы, кто-то подсумок, там были ножницы, бинты и флакон с жидкостью, а мне достался ручной компас. Тот, который взял флакон с жидкостью, открыл флакон, понюхал, запах был приятный. Он был намерен его пить и торжественно закричал: "Ром!" Но мы быстро сообразили: откуда у немцев мог быть ром? Это было ружейное масло. Вот такой был инцидент.

За мной прибежал посыльный, меня срочно вызывал комиссар полка. Я был вынужден прервать рекогносцировку, но район обороны получил. Прибыл в батальон. Пулеметная рота была построена в две шеренги. Первым меня вст­ретил мл.политрук и доложил, что его назначили в пулеметную роту полит­руком. Я не стал задерживаться, подошел к комиссару полка, доложил о при­бытии и спросил, в чем дело. Комиссар меня спросил: "Ваша рота?" Я отве­тил: "Наша," - я официально не был командиром роты, а был командиром 1-го взвода и мне было поручено исполнять обязанности командира роты,- а в чем дело?" Комиссар говорит:"Мародеры!" - а сам такой злой, пистолетом размахивает.

В чем же заключалось мародерство: солдаты были голодные, в поселке не было ни единой души, они везде лазили и где-то в соломе на крыше нашли спрятанные куль муки и один куль сахара (песка), поделили на всю роту и варили затируху. Вновь назначенный мл.политрук доложил комис­сару полка, тот прибыл в роту, построил её и начал читать мораль. Коман­диры взводов Холуев и Сапелкин стояли перед ротой и слушали мораль, а пом.политрука Насретдинов, татарин, сильно плакал: комиссар обещал его застрелить, если он не найдет того, кто взял муку и сахар. Я сказал комиссару, что бойцы голодные, а кто дал право тому, кто спрятал, красть у государства сахар и муку? Комиссару нечего было сказать, и он вновь на­пал на Насретдинова. Когда комиссар уехал, Насретдинов подошел ко мне со слезами: комиссар обещал его застрелить. Я ему сказал: "Сейчас займем обо­рону, а завтра рано в наступление, и судьба распорядится, кому быть живым, а кому убитым". Он успокоился. Затем я немного познакомился с мл. политруком: он был из Ленинграда, или из-под Ленинграда, молодой парень, но больше я его не видел.

Оборону мы заняли на опушке леса. Мой взвод был передан 7-й роте. На левом фланге батальона поздно вечером я проверял взвод: кто как окопался. Хожу, громко разговариваю. Пришел на командный пункт, окоп мне был уже отрыт. Вдруг ко мне подходит мой товарищ с нашей деревни артиллерист Степанов Федор: услышал мой голос и подошел ко мне, спросил: "Федя, ты, на­верное, есть хочешь?" Он принес мне сгущенного молока, творогу. Я поел, и осталось на завтра. Их батальонная пушка была на конной тяге, они могли с собой что хочешь везти, не то , что пехота.

В Рогачеве был молококонсервный завод, разбитый. Они заехали, набрали кадку молока, поставили на лафет и привезли. "Хватит до конца войны"- сказал Степанов. Мы с ним пого­ворили, кое о чем вспомнили, и он ушел.

Их пушка стояла метрах в 10 поза­ди от нашего взвода. Утром рано пушка дала залп по деревне, на которую нам предстояло наступать. Я сразу подумал: "жди ответа." Точно, был ответ. Немцы ударили по нам, снаряд разорвался у моего окопа. Меня завалило, и я сильно оглох на левое ухо. Подбежал Степанов, вытащил меня из окопа, отряхнул и спросил: "Не ранен, нет?"- и мы пошли в наступление.

Мы насту­пали на деревню. Она была большая, растянутая. За день мы до деревни не дошли. Я наступал с правой стороны дороги, что шла из Рогачева. В середи­не дня появились три или четыре наши легкие разведывательные танкетки с красным флажком. Поднялся дух, были крики "Ура!" "За Родину!" "За Сталина!» Мы сразу продвинулись на много. Но радость наша была недолгой. Танкетки залезли в болото. Танкисты вышли и пошли назад, бросив машины. Я был не­далеко, пытался: их остановить, но ничего не мог сделать. Танкисты нам не подчинялись.

Впереди был виден сарай, он стоял прямо у дороги. Я так ста­рался достичь сарая, для защиты от пуль и снарядов, и достиг. Что было в этом сарае? Была вырытая огромная яма, полная убитых немцев, одетых в кас­ках и с оружием, целое зрелище! В районе сарая мы остановились ночевать, кто, где был. До деревни было уже недалеко. В ночь послали в деревню раз­ведку.

Рано утром разведка вернулась, привели двух пленных немцев. Я точ­но не помню, был дождь или сильная роса, потому что немцы и наши были мо­крые. Немцы были рослые, одного роста, они не были вооружены, когда их поймали. Когда их вели в штаб батальона, обоих застрелили и сказали "по­пытка к бегству", из-за чего был сильный скандал.

В первый день наступле­ния погиб Вася Холуев, где его дневник, я так и не знаю. Рано утром мы без сопротивления вошли в деревню, на правую окраину. Во втором или в третьем огороде из погреба вылезли две старушки, очень старые и худые. Вылезли из погреба, заслышав русскую речь. Ухватили меня за ноги, так це­ловали, приговаривали: "Милые наши сыночки, дорогие освободители.." Мы то­же от жалости готовы были плакать, но у нас были крепкие нервы и мы толь­ко душевно переживали.

Только зашли в другой огород, как увидели в канаве тяжело раненного немецкого офицера в полной форме обер-лейтенанта. Увидев нас, он наверное что-то хотел сказать, но кто-то из командиров, вроде бы командир 9 роты лейтенант Шевченко Иван Константинович, достал пистолет и всучил ему порцию. Затем мы заняли оборону на правой окраине деревни. Пулеметов оставалось мало: четы­ре или пять. Мы были вдвоем с Сапелкиным.

I рота Царькова наступала левее нас по левую сторону дороги. В деревне я встретил товарища из нашего села однокашника Михаила Гольцова, он также,как и я, хотел кушать. Мы с ним зашли в один дом, проверили, покушать ничего не нашли. Перешли улицу, за­шли в другой дом. Дом был большой, и мы надеялись что-то найти, но ничего не нашли. Вышли из дома на улицу, посмотреть, куда еще зайти. Глянули, в конце улицы, у угла одного дома стоит немецкая пушка, около неё два немца крутятся. Я сразу побежал в роту. Мишка Гольцов тоже побежал в свою роту. Прибежал в роту, залез на крышу одного из сараев, стал наблюдать. Место за деревней было открытое, немцев не было видно. Виднелись редкие кусты леса. Хорошо было видно, как полк развернутым строем входил в деревню.

Прибыла наша батальонная кухня, с ней прибыл командир взвода снабжения мл.лейтенант Кулаков. Когда я взглянул направо, то увидел, вблизи от сарая, где занимали оборону наши пулеметчики, в канаве в 5-10 метрах лежат немцы. Их можно было видеть только с высоты. Я слез с кры­ши, подошел к роте и скомандовал: "Огонь!" Завязался бой. Немцы открыли сильный артиллерийский огонь. Было видно, как наш полк стал отходить. Ушла и наша кухня, мы так и не поели. Можно было бы, пока не поели, ог­ня не открывать, но какие надо было бы иметь нервы, немцы в 10 метрах!

Полк и батальон отошли, мы продолжали вести огонь. Вышел из строя еще один пулемет. Сапелкина уже не было. Отходить было трудно, место откры­тое. Стали отходить, появились потери.

Мы спустились из деревни вниз на болото, а там стоял высокий лохматый тополь, в нем был замаскирован не­мец. Он-то и вел огонь по нам. Мы нашли спасение, когда добрались до ка­навы. Потом я по канаве пришел к танкистам, они стояли в канаве все в ряд. Я от танкетки наблюдал за тополем и за немцем. Он для маскировки сделал вроде аистова гнезда, но хорошо было видно, что это автоматчик. Притом, аист гнезда делает на макушке дереве, а немец сидел в середине дерева. У меня было желание, залезть в танкетку и дать очередь из ручно­го пулемета по немцу, но я не мог открыть люк, и было уже темно.

 Затем я пошел по канаве, что шла к лесу, откуда мы наступали. Пока шел по канаве нашел сапоги, потом шинелку. Пришел на опушку леса, там сидела груп­па солдат, и там был Сапелкин. Он был разут и раздет. Оказалось, он бро­сил сапоги и шинелку. Они жгли костер, грелись, сушились. Я вернул Сапелкину сапоги и шинелку.

После Рогачевского боя мы не досчитались много личного состава и оружия. Не стало Холуева, я не видел больше вновь назначенного мл.политрука и Насретдинова. Вспоминая прошлое, бой был неуда­чен из-за плохого руководства.

После Рогачева дивизия направилась в район Роги-Бахань. Расположи­лись на отдых; пополнялись, подводили итоги Рогачевского боя, мылись, брились.

 Комиссар нашего 275 полка вновь ходил, искал виновника: того, кто скомандовал полку отход из деревни, угрожал расстрелять. Чтобы успо­коить комиссара, мл.лейтенант Чистяков из Бузулука, мы знали друг друга, сказал: "Я знаю, кто это, его убили",- и назвал фамилию командира, кото­рый был убит еще под Жлобиным. После этого комиссар успокоился. В 1946 году на рынке в Бузулуке я встретил Чистякова, мы долго с ним разговари­вали и вспомнили этот случай.

Быть в лесу пришлось не долго. По тревоге дивизия вступила в бой. Как потом оказалось, она была окружена. Бои мы вели в разных направлени­ях. Наш полк наступал из одной деревни в другую через болото шириной 1 километр. В пулеметной роте было 4-5 пулеметов, из командиров я был один. Мы смешались со стрелковой ротой. Ползли по огороду, вели бой и рвали огурцы. Затем нашли сверток: завернутое сало. Был сильный дождь, не было никакого терпения, а немцы располагались в избах и на чердаках. Но мы с криком "Ура!" ворвались в деревню. Немцы из деревни убежали. Когда жи­тели услышали наши голоса, часть из них вышла и докладывала, где прятались немцы. Одного немца уничтожили на чердаке взрывом гранаты.

Наша артиллерия продолжала обстрел деревни. Там была ветряная мельница, её сожгли. Я посылал связных, чтобы прекратили огонь. Я был один с пулеме­тами и часть стрелков. В деревне немцы бросили грузовую машину, гружен­ную тряпьем, ничего съестного не было, а также мотоцикл с люлькой, пуш­ку 38 мм калибра и кучу снарядов.    

Когда я возился с мотоциклом, завел его, в это время тянули связь. Прибыл начальник связи дивизии ( майор Рябцев Михаил Маркович – прим.) с двумя шпалами на петлицах, я его не знал. Он передал по телефону, что деревня взята, прекратить обстрел, и попросил у меня мотоцикл. Я отдал ему мото­цикл, но взамен попросил то ли бинокль, то ли пистолет. Вскоре он исчез, и связь смотали, осталась повозка с катушкой.

Потом на трех парах коней, все кони были сивые, прибыла пушка. Поставили артиллеристы пушку, коней оставили возле красного дома, а сами пошли блудить: искать покушать.

Я увидел, что они тащат из погреба кадку с салом свиным. У меня сразу сработала мысль: они же её увезут и моей роте не достанется. Я подошел, стал ругаться, назвал их мародерами. Они ушли, не взяв ни куска сала. Я собрал роту и поделил сало. Сам пошел к артиллеристам, повел их к немец­кой пушке. Они нашли цель и открыли огонь из немецкой пушки по немцам.

Потом не стало и артиллеристов. Я остался один с ротой, и было много бой­цов с других подразделений. Никакой связи не было, сообщений от командира батальона тоже не поступало. Я не знал, что делать, уже был вечер.

Много людей собралось. Смотрю, большая группа, и вдруг взрыв. Подбе­жал, а там у одного бойца зашипела граната, он её бросил. Было ранено 8 человек: шестеро легко, а двое тяжело. Мы погрузили их на подводу из-под катушек связи и отправили.

 Стало совсем темно. Я построил всех людей и повел туда, откуда начали наступать. В том направлении был слышен шум машин и тракторов. Дивизия выходила из окружения в направлении Большая Зимница. Когда мы шли по деревне, меня окликнул Штриголь: "Это ты, Леженин?" (капитан Штриголь Виктор Михайлович, с 30.07.1941г комбат-3). Я ответил, и он дал мне задание: "Бери свою роту, вот тебе провод телефонный, вот пароль, иди на охрану штаба дивизии!" Я посчитал, дело важное, серьезное, и с проводом в руках пошли.

 Шли мы не долго. Вдруг нас окликнули. Я сказал пароль, нас пропустили. Там была 1-я рота Царькова, мы заняли оборону. Я спросил: "Что охраняем?" Он ответил: "Не знаю". Подо­шли Гольцов и Нижегородов. Мы стали кушать: у них были сухари, а у нас сало. Мы сидели и разговаривали всю ночь.

Стало светать. Я стал наблю­дать в сторону открытого поля. Оборону мы занимали на опушке соснового леса. Я был в окопе и обнаружил на поле немцев. Царьков попросил у меня бинокль, я ему дал. Он подтвердил: "Да, немцы!" С нами был еще мл.лейте­нант- танкист, он стоял справа от меня, тоже попросил бинокль. Я ему дал. Только он приложил бинокль к глазам, и тут же был сражен снайпером. Пуля попала в левую щеку и вышла в затылок, он даже не зашевелился. Он был в синем комбинезоне. Я вытащил у него документы и захоронил его в своем окопе.

 Я высунулся немного вперед и взглянул направо. По опушке леса шла колонна немцев, мы их не видели, и они нас не видели. Я сразу скомандовал "Огонь!", и завязался бои. У нас было четыре "максимки". Затем, ведя огонь, мы немного отошли в лес.

 Потом пошли дальше в лес и обнаружили склады боеприпасов: снаряды, мины, картузы от снарядов. Тут мы поняли, что мы охраняли. Пошли дальше, а там столько было народу, даже отлегло от души. С таким народом можно прорвать любое немецкое кольцо. Там было много комсостава и даже один полковник. Было четыре кавалериста, зенит­ная установка М-4, пушка 45 мм. Собрались мы в кучу вокруг полковника, ждали, что он - скажет. Я думал, он скажет, давайте выходить с боем. А он сказал: "Мы окружены, давайте выходить, кто как сможет, малыми группами".

Я решил делать разведку, искать слабое место и ночью выходить. Мои бойцы держались со мной. Нас набралось много. Ко мне присоединился Миха­ил Гольцов. Мы пошли с ним на одну горку, откуда было видно немцев. Впе­реди недалеко от нас стоял их пулемет, около него топтались немцы в тру­сах и в майках, а правее в лощине стоял второй пулемет. Нам хорошо было видно, как полковник (возможно, полковник Соловьёв Михаил Михайлович, 117 сд, пропал без вести 26.07.1941г) с большой группой шел на пулемет. Затем они легли и стали ползти. Мы махали, кричали, побежали предупредить, но пулемет открыл огонь. Они встали, и немцы стали их пленить.

 Мы с Михаилом резко повернули вправо в лес. Бойцы увидели, что мы бежим от немцев, побежали за нами. Нас оказалась большая группа. Мы из леса отползли метров 300 в ржаное поле и до ночи лежали рядом. Недалеко, в километре от нас была де­ревня, откуда Штриголь меня послал. Мы долежали до темноты, затем разде­лились на две группы. Вечером в деревне был шум: крики немцев, детей, женщин, визг свиней, кудахтанье кур.

Одну из наших групп возглавил мл. лейтенант, командир взвода из нашего батальона, вторую группу возглавил я. Наметили маршруты выхода: он пошел правее деревни, а я с группой пошел левее деревни. Первая группа, как потом выяснилось, через час вышла к своим, а я со своей группой далеко зашел в тыл к немцам. Мы плохо ориентировались, а фронт проходил извилисто.

Мы шли, натыкаясь на убитых немцев и на убитых наших. Вдруг наткну­лись на дорогу, решили по ней идти. Она шла в сторону наших позиций. Я шел впереди, остальные за мной гуськом. Нас было около 20 человек.

 Вдруг я увидел впереди на горке силуэт человека. Мы остановились, группа вернулась назад, т.к. я махнул рукой. Я продолжал наблюдать за силуэтом в би­нокль. У меня в руках был пистолет, бинокль и две гранаты в сумке.

 Вдруг слышу два взрыва гранат, я побежал на взрывы. По дороге навстречу мне бежит человек. Я не успел его окликнуть, как он заорал по-немецки, думал, что я немец.  Мне ничего не оставалось делать, как в упор его застрелить.

Я быстро побежал догонять группу, догнал группу, там был Михаил Гольцов. Они мне рассказали, что когда они вернулись обратно, справа от дороги был куст, а в кустах сидели немцы, 3-4,сколько неизвестно, они их заброса­ли гранатами, вот оттуда-то и бежал немец, оставшийся в живых.

Затем нем­цы открыли огонь трассирующими, посыпались ракеты, но мы были уже далеко от них. Я понял, что мы наткнулись на секрет. Они нас пропустили, дали знать боевому охранению, те должны были встретить нас огнем. Там, где был силуэт, это было боевое охранение немцев. Огонь они не управились открыть, быстро произошло.

Курс движения мы не изменили, только пошли левее. Шли, шли, дошли до сплошного леса, уже рассветало. Затем было вид­но, взошло солнце, люди стали теряться. Я уже ничего не мог сделать, они жаловались: устали, натерли ноги и т.п. Солнце поднялось уже высоко, как вдруг справа закричал петух, признак, близко деревня. Мы повернули направо. Нас было восемь человек.

Вышли на окраину леса, деревни не бы­ло видно, стоял сараи. Потом мы увидели с горы, женщина ведет корову к лесу, пасти, а мальчик подгоняет. Дошли они до леса, стали пасти на веревке корову. Михаил Гольцов снял форму, я его послал узнать, что за дере­вня и есть ли там немцы. Он пошел, оставив винтовку. Вернулся, доложил, что немцев полно, покушать она не может дать ничего. Пошли мы скрытно с Гольцовым в деревню.

В конце одного огорода была канава и большой куст черемухи. Мы и направились в него спрятаться. Когда подползли, там был труп убитого немца, он так вонял, невозможно было терпеть. Мы изменили местонахождение. В открытой канаве было очень жарко. Нас было трое, ос­тальные остались в лесу.

Сидим в канаве, из леса мимо нас идет группа де­вушек. Я остановил их. Впереди шла черненькая симпатичная дивчина, по-ви­димому старшая из этой группы. Я отдал ей ручные часы "Фрунзе" и попро­сил что-нибудь принести покушать, но никто ничего не принес.

Мы сидели вдвоем, а третий, нерусский: узбек или киргиз - сидел неда­леко от нас. Потом, мы с Гольцовым договорились: он снял пилотку, ремень, незаметно, что военный, оставил винтовку и пошел по огороду в дом. Я дол­го его ждал, потом смотрю, он идет, переодетый в гражданскую одежду. Я стал его ругать. Затем он меня успокоил, и мы пошли вместе. Взяли винтовку. У меня был пистолет ТТ, бинокль, сумка с документами, полотно клетча­тое белое с черным для обозначения расположения переднего края наших войск для авиации и много патронов к ТТ.

Зашли мы в дом, там был один старик. Он увидел, что я командир. Покушать у него ничего не было. Налил нам какой-то суп из травы, мы немного покушали. Он был не в духе. Старик увидел у меня форму, хорошие сапоги, предложил мне переодеться под заклю­ченного из Пропойской тюрьмы, рассказал обстановку, о немцах и т.д. Мне так не хотелось этого делать, но деться было некуда, я согласился. Он дал мне старое, все было самотканное, даже ботинки (туфли) были брезенто­вые стоптанные. Фуражка (картуз) была времен Петра Первого. Одел я все и сам себе не поверил, что это я.

Мы отдали старику винтовку и две гранаты. Одну гранату Мишка привязал себе где-то у ноги. Старику хотелось, чтобы я оставил пистолет, о нем я ему сказал. Себе я оставил немного патрон, одну обойму. Он сказал: "А как это вы идете из заключения и с пистолетом?" Я ответил: "Но мы ведь будем вне подозрения." Пистолет я прибинтовал к правой ноге выше колена, а комсомольский билет к левой ноге ниже колена. Были у меня и другие документы. Сумку и бинокль я оставил старику, а компас, что я снял под Рогачевом с убитого немца, тоже привязал к левой руке выше локтя.

 Но вот собрались и пошли. Вышли на улицу, немцев не видно. Немного прошли по улице, я вспомнил, все переодел, а нижнее белье со штампом Красной Армии нет. Зашли в дом, женщина наших лет. Я ей предложил заменить, она с удовольствием согласилась, мы переоделись и пошли.

Свернули в переулок, пошли по дороге. Дорога шла немного в гору. Михаил шел впереди, метров на 100-150. С правой стороны дороги лежали штабеля снарядов, идти было опасно, где-то должны были близко быть немцы. Михаил мне показал, что есть поворот вле­во на проселочную дорогу. Я ему махнул, он свернул и мы пошли. Немного прошли, наткнулись на немецкий медсанбат, там ходили медсестры в форме монашек. Никто нас не задержал. Прошли немного, была видна деревня. Местность была открытая. Я оглянулся, за нами идет третий нерусский.

 По­дошли к деревне, зашли в крайнюю избушку. Она была маленькая, неуютная, никого там не было. Одно окно было направлено вдоль улицы, из него была видна деревня. В избе была солома, валялись пачки из-под сигарет. Все говорило, что здесь немцы. Я потом сориентировался, мы шли на эту дереве­ньку, когда бросили гранаты, и я выстрелил в немца.

Сидим в избе. Я гляжу, старик гонит телка, наверное, в этот дом. Мы сидим втроем на скамейке. Старик входит в избу, перепугался. Я его предупредил: "Папаша, не бойся, свои". Попросили у него покушать, он отказал. Я сначала спросил, есть ли тут немцы, он ответил, немцев тут много. Я спросил: "А что они делают?" Он ответил: "Ремонтируют танки." Я спросил: "А где наши?" Он ответил: "Не знаю", и сказал: "Есть бульба в подполе, если хотите, доставайте".

 Я залез в подполье, отвязал от ноги комсомольский билет и другие документы и спрятал в подполе. Подполье было обложено камнем, я положил документы в сухое место, надеялся на то, что мы скоро вернемся, все помыслы и желания были только наступать, картошки я не взял. Старик сказал: "В трех километрах от деревни есть колхоз "Киров", там немцев нет, там вы можете покушать", - и мы пошли в колхоз"Киров", а дере­венька я не помню, как называлась.

Деревеньку не было видно, она сразу появилась, она была в низине. На краю деревни столько было народу: женщин, подростков. Мы подошли, спросили, что за люди. Ответили, люди из деревень Прудок и Роги, эти деревни в дневное время обстреливались нашей артиллерией. Вот люди и уходили, и с утра до вечера находились в колхозе "Киров".

Мы попросили у них покушать, ни у кого ничего не нашлось. Мы легли в низине на траву. Подъезжают вер­хом два немца, спрашивают, где накосить траву для лошадей. Мы помахали головами, ответили, не знаем. Рядом был сад. Я пошел, возможно, что найду.

В саду было много ульев, но все они были пустые, и не было ни одного яблока. Я увидел в кустах двух стариков, прячутся от немцев, те их заставляли пилить дрова. Старики были с бородами, почти одинаковые, выглядели крепкими. Они мне рассказали, что немцев в деревне много, посоветовали, где можно попросить покушать. Я прошел несколько домов, никто ничего не дал, вернулся к ребятам и женщинам. К вечеру народ пошел в деревню Роги, пошли и мы.

 Не доходя до деревни, мы с Гольцовым остались на ржаном поле, а нерусский ушел с женщинами в деревню. Мы наткнулись на старика, кото­рый прятал от немцев во ржи двух больших свиней. С ним были мальчик лет десяти и девочка лет восьми. Они поочередно из деревни ему таскали бульбу. Старик варил картошку свиньям и нам давал. Он нам много рассказывал, как был в плену у немцев в Первую Мировую войну. У него был чугунок, он стал маловат. Мы прожили около него дней пять, смотрим, старик уже недо­волен. Я ему советовал зарезать свиней, он не соглашался, дождусь до холодов, а был еще июль.

Мы ушли от старика в другое место. Я пошел в разведку, нашел огород с садом, одно строение, по-видимому, баня. Стали питаться яблоками. Перед уходом от старика, я насыпал карман соли. Рожь уже была восковой спелости. Мы шелушим рожь, подсаливаем и едим, а яблоки бы­ли на второе блюдо.

Сходил я раза два-три, все яблоки внизу порвал. Затем пошел, влез на яблоньку и спокойно рву, кладу в пазуху. Вдруг подъезжают два немца на телеге, ломают сарай на дрова. Я наблюдаю, пистолет в карма­не штанов. Думаю, если они меня обнаружат, тогда буду стрелять, а если не обнаружат, пусть везут дрова.

Прихожу к Гольцову, он спрашивает, почему так долго ходил. Я ему ответил. После этого случая мы перешли на третье место, на небольшую высоту, откуда можно было все видеть.  Там были три дикие яблони, мы были рады, что у нас снова яблоки. А вечером ребятишки возвращались домой в Роги, они оборвали все яблоки и обнаружили нас, уви­дели, что мы прячемся.

С вечера пошел сильный дождь. Мы вырыли небольшую ямочку, настелили рожь и грелись: то я внизу, то Мишка - так коротали ночь. Утром рано я слышу шорох. Приготовил пистолет и слушаю. Думаю, пацаны сказали, наверное, облава. Поднял голову, не уйти, они уже близко пол­зут. Я наставил пистолет: "Кто?" Ответили: "Свои". Впереди полз лейтенант в плащ-палатке, затем воентехник, три солдата и сержант.

Мы познакомились с ними. Все расползлись по ржи, мы остались втроем с лейтенантом и воентехником. Лежали, разговаривали, составляли план выхо­да. Но мы не знали, где наши. Лейтенант рассказал, что они идут из-под Могилева, там был окружен мехкорпус, которым командовал маршал Кулик. Ку­лик тоже выходил с ними из окружения, переоделся в гражданскую одежду: при шляпе, с тросточкой - и вышел.

 Мы пролежали до вечера. Вечером немцы стали на передовую подвозить боеприпасы и кухни с ужином. Дорога от нас была недалеко. Наши немцев засекли и открыли артогонь прямо по нам. Мы тогда и засекли, где наши. Я по компасу определил направление выстрел-снаряд (разрыв). Но немцы всполошились, нам нельзя было двигаться. Мы ждали где-то до 11 часов ночи.

На вооружении у нас было три гранаты, винтовка и пистолет. И мы пошли. Гранаты взял я, лейтенант и воентехник. Я шел впе­реди, за мной лейтенант, затем воентехник и остальные. Михаил Гольцов был замыкающим. Как только пошли, мне под ноги попал новый котелок с надписью.


     Затем нам попалось болотистое место, мы много раз пили воду. Затем попалось картофельное поле. От ракет и стрельбы трассирующими пулями, мы то и дело ложились. Вдруг мы наткнулись на пулеметную ячейку. Стоял пулелет "Максим", хорошо отрытый окоп, две коробки с лентами, лопата саперная, каска, тетрадь. Тетрадь я подобрал. Мы посидели недолго, минуты две. Замок из пулемета я вытащил и бросил.  

     Пошли. Метров 50 прошли, нас окликну­ли немцы. Я шел впереди, остановился, они сидели. Воентехник зашел слева, лейтенант справа. Я скомандовал: "Гранаты!" Мы бросили три гранаты. Я по­бежал прямо, воентехник за мной, а лейтенант вправо. Сержант и солдаты тоже за мной побежали, а Михаил Гольцов тоже побежал вправо. Так мы с  ним и расстались.

     Я видел, как два силуэта бежали вправо. Было много ракет, стрельбы. Мы бежали, бежали, наткнулись на ползущих людей, резко по­вернули влево, зашли в рожь. Нас окликнули по-русски. Воентехник говорит, что немцы тоже иногда окликают по-русски. Но я слышу разговор солдат: "Да­вайте лейтенанта, лейтенанта..." Ясно было видно, что свои, мы были рады.

Я спросил, что за часть, мне ответили: "117 стрелковая дивизия 820 стрелковый полк". Нас повели к командиру полка. Артиллерист взял у нас данные для артобстрела: мы рассказали, что видели снаряды вдоль дороги и по рассказам старика, что пас свиней. Затем нас направили на командный пункт штаба дивизии. Пока мы шли, кухни везли завтрак к передовой, нам все время накладывали, мы не могли отъесться. Тут была и гороховая каша, и гречка, и многое другое.

Мы пришли на командный пункт штаба дивизии. Нас встретили, опросили. Пять человек были не нашей дивизии, и их отправили в штаб корпуса, а меня оставили. КП штаба дивизии был на окраине деревни. Вышел из блиндажа ры­жеватый в очках, одна или две шпалы на петлицах, стал меня ругать: "Такие сякие трусы, бросаете оружие!" Я вступил с ним в пререкания: "Удираете, а людей бросаете!"

Тогда 25 июля много попало в плен. Я достал пистолет, показал, что оружие не бросал. Не знаю, что было бы, мы здорово с ним схватились, но ко мне подошел ст.лейтенант артиллерист из штаба дивизии, взял меня под ручку, повел. Сели на завалинку одного дома. Он за 5-10 минут меня опросил, ничего даже не писал, записал имя, фамилию, звание, вызвал машину "Эмку".

Я стал садиться, снова подошел тот самый политра­ботник, спросил. Старший лейтенант ответил: "Все нормально". Политработ­ник мне сказал: "Ты должен оправдать свою вину". Я спросил: "В чем?" Он сказал: "Нам нужен живой язык". Я ему с упреком сказал: "Если вы не видели немца, я вам приведу". Он снова разгорячился. Старший лейтенант захлопнул дверцу, шофер тронул машину и повез нас в тыл 275 сп.

Тылы полка распола­гались в 5-7 км от КП штаба дивизии в сосновом лесу. Все подразделения тыла были в окопах с накатниками, в общем, спрятались хорошо. Мне показа­лось странно: встретил друзей: Хардина, Бредихина, Петра Чудакова (парик­махера из Бузулука, его снова призвали в 275 сп). Чудаков меня подстриг, побрил. Он никогда не расставался с морской тельняшкой и все приглашал к себе в землянку. Хардин оформил аттестат на семью, перевел деньги. Я думал, дней пять отдохну.

     Только управился переодеться, приглашают в ма­шину "Эмку", старший интендант полка, полковник по званию сидит в ней на переднем сидении, меня посадил на заднее сидение, рядом со мной ящик с папиросами, дал мне котелок с медом, поехали на передовую, на командный пункт полка.

     Приехали, я пошел в оборону 3-го батальона, нашел КП, встре­тился со Штриголем. Он был рад, мне следовало морду ему набить за его неправильные действия, я так отнесся. Он направил меня в пулеметную роту командиром роты. В роте не было ни взводов, ни командиров взводов, вся рота была распределена по стрелковым ротам. Все это происходило 5 авгу­ста, столько событий за один день!

Началась боевая жизнь. Я никак не мог наесться. Егор Дудников возил мне бараний мозг, свежий сок груши, а я отползу в рожь и ем зерна ржи, вот как привык организм ко ржи.

Ознакомился я с обороной полка и распо­ложением батальона. Справа был 820 сп (338 сп 187 сд - ред.), а слева 240 сп. Для меня был отрыт окоп. Я ходил то в одну стрелковую роту, то в другую, но больше находился у Шевченко в 9-й роте.

Все шло хорошо. Левее деревни Малая Зимни­ца появился немецкий аэростат (колбаса), который наблюдал за расположе­нием нашей дивизии. Наши артиллеристы неоднократно пытались его сбить. Часто над нашей обороной пролетал разведывательный самолет, который на­зывали «рамой». Наши зенитки несколько раз пытались сбить его, но он был неуязвим.

 Однажды командование дивизии провело сборы командного состава для изучения бутылок КС, которые применялись против немецких танков, за­нятия проходили в укрытом месте. Вдруг послышался звук двух истребителей И-16, шли истребители на низкой высоте прямо на "колбасу". Слышна была пулеметная очередь, и все увидели клуб черного дыма (это было 9.8.41г.-ред.).

Прошло два дня, я сидел у Шевченко на КП, и вдруг он ухватил за руку и, побежав, крикнул: "Меня ранило!". Я позвонил Штриголю, он сказал: "Принимай  9-ю роту!" С тех пор я стал командиром 9 роты, но она была одна, 7-я и 8-я роты: то есть, то нет, не было. Комсо­став на взводах были сержанты, и было это 7 августа (11 августа).

У меня прибавилось забот. Ночью обработали передний край, скосили рожь, траву, наставили мины, набросали спирали проволоки, НПЗ, оборона была хорошая. Впереди за горой была деревня Малая Зимница. Были отрыты окопы для боевого охранения. По вечерам, с наступлением темноты кормили людей, завтракали рано утром.

 Однажды командир батальона капитан Штриголь сообщил, что командование ди­визии через штаб полка приказало 3-му батальону организовать разведку боем с задачей вывести из строя пушку вместе с грузовой машиной, кото­рая находилась на нейтральной полосе, выявить огневые средства противни­ка и достать живого языка. Задача была не простая, необходимо было соста­вить оперативный план. Комиссар батальона предлагал отобрать со всего батальона лучших комсомольцев. Я предложил пойти в разведку своей ротой.


     Командир и комиссар со мной согласились. Отобрали 30 человек, два ручных пулемета, радиостанция 6-ПК, ракетница для сигналов. Радиостанция должна была передавать наше местонахождение (координаты) закрытым текстом. На случай оказания помощи при штабе батальона был приготовлен взвод резерва. Сигналом необходимости оказания помощи служила зеленая ракета. В помощь мне изъявил желание идти политрук роты. Расстояние до противника было где-то километра полтора. Маршрут движения пролегал косогором, где была балка. С наступлением темноты мы пошли, (это было в ночь на 11.8.41г.-ред.)

Я шел впереди, за мной радист, политрук шел замыкающим. Прошли свое боевое охранение и вышли на нейтральную полосу. Путь пролегал в гору. Пройдя метров двести по нейтральной полосе, я оглянулся, сзади на косого­ре мелькнул огонек. Я сразу догадался, что это немецкий секрет дает сиг­нал своему боевому охранению. Мы вернулись, оцепили их и двух немцев взя­ли в плен. Они не были вооружены, сопротивления не оказали. Я с тремя человеками отправил их в штаб батальона. Сами мы продолжали путь по заданному маршруту.

Мы вышли на ровное место.Метрах в 200 от деревни Малая Зимница пролегала канава, в ней мы заняли оборону, для разведки я послал в деревню трех человек. Прошло 10 минут, результатов никаких нет. Я послал еще трех человек в этом же направлении. Прошло 30 минут, результатов нет. Я послал еще трех человек во главе с политруком роты (мл.политрук Толкачёв). Прошло минут пят­надцать, в деревне послышались выстрелы. Выстрелы были одиночные из трех­линейной винтовки. Стрельба продолжалась минут пятнадцать, затем прекра­тилась, через 5-10 минут послышался гул, шорох, топот. Я увидел на гори­зонте на широком фронте фигуры. Я скомандовал: "Приготовиться к бою!" и дал зеленую ракету, условный сигнал для оказания помощи штабом батальона. Затем я дал осветительную красную ракету. Когда осветили передний край, оказалось, что это были лошади, напуганные стрельбой в деревне.

Быстро прибежал взвод из штаба батальона, но помощь была не нужна. Люди, которые были посланы в деревню, еще не возвратились. Прошло еще минут пятнадцать, послышалась громкая русская речь. Группа шла большая, вместо девяти чело­век, шло двадцать человек. Оказалось, 240 полк тоже послал разведку в эту деревню. Они шли с одного конца деревни, а мои разведчики с другого. Обнаружив друг друга, открыли огонь, а когда узнали, что свои, перестали стрелять. Раненых и убитых не было. Мы встретились с командиром разведки 240 полка, подписали рапорта и пошли в свои подразделения.

На обратном пути мы пошли на пушку, которую должны были вывести из строя, но она была уже выведена из строя. Мы шли по высокому ржаному полю. В поле наткнулись на раненную корову и волоком утащили её в батальон.

Я пришел на свой команд­ный пункт и позвонил Штриголю, доложил комбату о разведке. Одно задание было не выполнено: мы не выявили силы противника, его огневые средства, где он был сам. Позже из показаний пленного мы узнали, что в деревне Ма­лая Зимница его не было.

       Я лег спать, крепко задремал. Вдруг прибежал наблюдатель, доложил:


"Товарищ командир роты, немцы наступают!" Я вскочил, сразу за бинокль, а они совсем рядом. Они вытеснили из обороны наше боевое охранение и уже совсем рядом с линией обороны. Я поднял тревогу, и мы открыли огонь из винтовок и пулеметов.

      Стало уже рассветать. Они прекратили сближаться, стали отходить. Наша оборона господствовала над ними, даже ползущего нем­ца было видно, и ни один немец не ушел. Комбат звонит: "Что у тебя там за стрельба?" Я ответил: "Воюем!" Он спрашивает: "Помощь нужна, или нет?" Я от­ветил: "Не нужна".

       Когда все затихло, пошли подбирать раненых, тащили их, как попало. Я шел и приказывал: "Осторожно!" Собрали трофеи, много было автоматов и патрон. Мой политрук, у него не было пистолета, всегда ругал­ся, ходил с винтовкой, а тут вдруг подвезло, он их столько навешал на се­бя: смех и грех.

       Я пошел дальше по полю битвы. Навстречу мне ведут под ручку пленного немца. Вели его командир взвода сержант Никитин и пом.по­литрука Насретдинов, тот самый, которого под Рогачевом комиссар полка обе­щал застрелить. Когда я приблизился к ним, они мне сказали, что ведут офицера.

      Немец вытянул руку и поздоровался со мной, улыбаясь. Я посмот­рел на него, он был не офицер, а всего-навсего ефрейтор. Он увидел, что дело плохо: всех подряд убивают, а ему хотелось жить. Он залез в окоп нашего боевого охранения и сидел там, а когда наши прошли, он вслед им засвистел и помахал лопаточкой. Они подошли к нему. Он, конечно, боялся: снял пилотку, бросил автомат, даже ложку бросил. Они надели на него пилотку, положили ложку в карман его кителя, взяли автомат и сумку и вели под ручку. Когда я к ним подходил, наши запустили мину. У немца так сра­ботала реакция: он на месте упал на землю. Я сказал: "Это мина наша, она не убьет".

Привели его на мой командный пункт, я позвонил комбату, чтобы наши не стреляли бестолку, и стал допрашивать немца через санинструктора Гейница, из немцев Поволжья.

Я Гейницу сказал: "Давай, поговори с ним!" Он напугал­ся: "А что я буду с ним говорить?" Пленный немец был молодой, симпатичный, волосы зачесаны назад, он часто приглаживал волосы. Я сказал Гейницу: "Спроси у него, почему он щупает голову?" Мой Гейниц заговорил: "Он гово­рит, что вчера было воскресенье, они целый день гуляли, а утром рано под­нялись в разведку боем, сильно болит голова". Я сказал: "Передай, скольких смогли, стольких и похмелили".

Пленный был из Гамбурга, у него было пись­мо от жены. Жена писала, что Гамбург сильно бомбят английские и совет­ские самолеты, они сидят в бомбоубежище. Немец тоже писал жене, что день и ночь в бою. Затем пленный сообщил, что немцы готовят психическую атаку, а когда, он точно не мог сказать.

Затем позвонил Штриголь: "Срочно от­правь пленного!" Я ему ответил: "У вас там столько пленных!" Он ответил, что ты мне натаскал "мясо".

После боя и допроса немца мы срочно стали го­товиться к массированному наступлению немцев. Усилили оборону, пополнили боеприпасы, нарыли хода сообщения и т.д. Дивизия занимала оборону: на правом фланге 820 сп, на левом 240 сп, а 275 сп был в середине (на правовом фланге дивизии - прим.). Я держал связь с комбатом и 240 сп, сосед слева. Моя 9-я рота находилась на левом фланге батальона.

Настало тяжелое утро (12.8.41г.- прим.). Рано утром немцы открыли огонь из дальнобойной артиллерии по нашему переднему краю обороны. Снаряды были начинены какой-то смесью, которая горела и выделяла серый дым. Я много раз щупал эту смесь, но не определил. Осколки снарядов были довольно круп­ные, поражения от них не было. Передний край обороны был весь в дыму, буквально ничего не было видно. Мы знали, что под дымовые завесы они будут наступать и могут ворваться в нашу оборону. Я даже дал команду, пригото­вить гранаты и быть готовыми к контратаке, но этого не случилось.

  Уже рано свело, они прекратили обстрел дымовой завесой, боясь поразить свои войска . Нам стало видно, немцы уже были у переднего края нашей обороны и открыли огонь из пулеметов, автоматов, минометов. Мы дали ответ изо всех огневых средств, они прекратили движение. Нам хорошо было видно, как они по логу подвозят со стороны 240 сп пехоту на машинах и пускают её в наступление против 275 сп. Но наши артиллеристы и минометчики разгадали их замысел и быстро уничтожили. Все было хорошо: ни убитых, ни раненых не было.

Вдруг из-под горки появился танк, но он был быстро зажжен. Затем другой, третий, четвертый, но все они были зажжены и горели, как свечи. Молодцы артиллери­сты орудий 45 и 76 калибров! Остальные танки повернули влево в район обо­роны 820 сп (338 сп 187 сд - прим.).

Прошло немного времени, в телефонной трубке послышалась команда «Отход!» Мне не верилось: немцы остановлены, оборона хорошая. Я пытался звонить комбату, хотел уточнить, но его уже не было. Я позвонил в 240 сп, там от­ветили: "Никакого отхода". Я подумал и решил делать отход. Командиров 7-й и 8-л рот уже не было, батальон был на моей совести. Я скомандовал: "От­ход!" Никто не хотел выходить из окопов, огонь был сильный. Пришлось мно­го раз повторять команду "Отход!". Стали отходить, сразу появились убитые и раненные. Когда мы отошли немного, за горку, тал шла дорога.  

Только мы вышли на дорогу, как смотрим, слева по дороге идут немецкие машины с пехо­той. Все решалось минутами. 820 сп и батальоны нашего 275 сп были уже в один-два километра впереди. Мы быстро залегли в кюветы и открыли огонь, задержали передвижение немцев. В этот момент стал отходить 240 сп. Мы от­били противника и на одной линии стали отходить. Опоздай на минуту, немцы бы отрезали нас и 240 сп.  

Затем мы догнали 275 и 820 полки и вместе стали оказывать сопротивление, наш батальон и 240 сп. Комбата и его штаба не бы­ло. Мы отходили до вечера.

Вечером, когда уже стало темнеть, я встретился с комбатом Штриголем. Немного поговорили, он дал задание, занять оборону. Я спросил: "Где будет штаб батальона?" Он сказал: "В 200 метрах за дорогой". Мы заня­ли оборону. Ни справа, ни слева никого не было. Как потом выяснилось, дру­гие подразделения ушли дальше.

Бойцы были уставшие, хотели спать, я заставил окопаться. Кто окопался, кто нет. Я назначил дежурных на правом и левом флангах. Сам пошел, прове­рил, где располагается штаб батальона. Нашел штаб, там стояла повозка и комбат со связными. Он меня заверил, что в случае отхода сообщит. Я пове­рил ему и успокоился. Затем ко мне подошел какой-то представитель из шта­ба, он рассказал обстановку на фронте, кто у нас справа, кто слева, наз­вал крупные соединения. Я охотно поверил и подумал: "С такими силами мож­но наступать до Берлина".

А сам смотрю: и справа, и слева, и сзади у нас немцы. У немцев было заведено: в ночное время пускать ракеты и стрелять трассирующими пулями. Дело шло к утру, но было еще темно, Я слышу, по до­роге прошла машина, я насторожился, затем успокоился. Снова машина, я по­бежал в штаб. На мое удивление от штаба и след простыл. Как? Куда? Не знаю, не предупредили. Делать было нечего, поднял батальон и повел неизвестно куда.

Уже рассвело. Зашли в одну деревню, нигде ни души, и спросить не у кого, где наши. Вдруг видим, солдат на двуколке везет белье старое. Я его спросил, он не знает, он тоже проспал. Но я приблизительно догадывался, в каком направлении наши ушли. Часам к 10 мы догнали свой полк. Неожидан­но меня встретил командир полка (с 30.07.1941г командир 275 сп капитан Ляпин Михаил Иванович), спросил: "Что за подразделение?" Я отве­тил: "Третий батальон двести семьдесят пятого полка". Он спросил: "Где Штриголь?" А что я мог ответить, когда я сам не знал. Командир полка был довольно строгий. Он дал мне район обороны. Затем пошел отход.

На третий или четвертый день отхода мы догнали свои обозы, встрети­лись с комбатом-3. Отход был не определенное направление, но помнится Че­черск, Буда-Кошелево.

Мы заняли оборону в сосновом лесу. Впереди была деревня. Я получил пополнение: не то 23, не то 32 человека. Состав был из интеллигентных местных: бухгалтера, счетоводы и т.д., не обучены. Одето на них было все новенькое. Из оружия были винтовки СЗТ (самозарядная винтовка Токарева). Они о ней не знали ничего, и все шли ко мне. Сначала я им объяснял, что есть командир взвода, затем я их всех собрал и провел занятие. Мне было о обидно, что грамотные люди не имеют никакой военной подготовки. Затем комбат прислал человека в синем комбинезоне и в летном шлеме. Это был пред­ставитель от партизан, которому я передал все трофейное оружие, что было взято у немцев под Малой Зимницей. С большим скандалом пришлось отобрать пистолет и у политрука, я хотел оставить, но вмешался комбат и приказал сдать. Политрук снова взял винтовку. Я тогда понял, что уже есть парти­занское движение, есть партизаны, которые пользуются немецким трофейным оружием, а вот деньги (немецкие марки) они не брали. Как потом оказалось, у Дудникова Е.К. их был целый мешок.

С наступлением темноты мы все тяжелые вещи: пулеметы и т.п. погрузили на повозки и пошли в поход. Шли через большую деревню. Мне доложили, что из нового пополнения убегают: бросают винтовки, бегут во дворы и прячутся. Я срочно доложил комбату, он приказал стрелять в дезертиров, но стрелять уже было некого. Я задержал только двоих, которые попытались отделиться от колонны. Не помню, сколько осталось от пополнения.

В следующей деревне мы снова встретились с обозами. Их было много, там же был и командир полка, он ездил в плетенном тарантасе (пролетке), запряженном не то тремя, не то двумя лошадьми. Он громко вызывал: "Ездовой такой-то, ко мне!" Тот подъезжает, командир полка стаскивает его с коня и стегает его ремнем, приговаривая: "Где обозы?" Затем второго ездового. Он их отхлопал троих, а за что, я не понял, значит что-то случилось с обозами. Я тогда понял, что время военное, можно в какой-то степени применять силу к тем людям, которые нарушают или не выполняют приказы.

Однажды я получил приказ держать оборону в одной деревне с однопорядковой улицей. По ней шла дорога проселочного типа. Мы заняли оборону. Па­тронов было мало, из пулеметов - один ручной пулемет Дегтярева, но мы не знали, что впереди переправа через реку Сож. Держали оборону, впереди слы­шались взрывы, рвались снаряды, горел склад боеприпасов.

 Вдруг наблюда­тель доложил: слева группа мотоциклистов 12-15 человек. Мы подпустили близко. Немцы ехали уверенно, не зная, это в деревне русские, выехали близко на открытую местность. Пулеметчик дал очередь, и ни один мотоциклист не ушел. Добивали из винтовок. Собрали еще 48 винтовок. Зарядили диск, продолжаем. Со Штриголем не было никакой связи. Где-то во второй половине дня наблюдатель доложил: "По дороге движется всадник". Я посмотрел в бинокль, всадник был наш солдат. Затем в том же направлении шла машина типа "Хорь". Я посмотрел в бинокль, машина была немецкая. Мы подпустили её ближе, дали очередь. Шофер был убит, а адъютант ранен в левую руку. В машине были банки с консервами, черное сукно и много то­пографических карт до Волги. Надписи на них были по-русски, но с переводом, что нас обрадовало. Карт у нас не было, а тут столько карт!! Так хоте­лось кушать, и вдруг столько консервов. К сожалению, когда стали кушать, они оказались не съедобными: то с капустой, то с брюквой, т.е. кушать бы­ло нечего.

 Мы пробыли до вечера, никто никаких команд не дает. Мы немного прошли, впереди оказалась речка Сож. Оказалось, мы обеспечивали переправу войск от неожиданностей немцев. Вот бы наделали паники мотоциклисты! Мы подошли к речке, переправа была уже взорвана. Нам пришлось ловить брошен­ных лошадей и на них форсировать реку. Берег был песчаный, я приказал всем окопаться, а сам занял командный пункт у толстого пня с дуплом. Со мной был писарь роты, тоже не окопался. В дупле было много разных бумаг.

Ночью послышался рев коров. Когда разглядели, немцы гнали коров через реку, это была разведка. Там было трое или четверо солдат, мы быстро об­стреляли её, но они узнали о нашей обороне. Утром рано они обстреляли нас из ротных минометов. Мины мелкие, но поражаемость их большая. Мне приш­лось крутиться вокруг пня. Двое плохо окопались, их разорвало в клочья. У этих мин воронки нет, а осколки стелятся над землей. Один боец пытался перебежать метров за 50 в лес, его тоже разорвало в клочья. Я знаю эти минометы и мины, они были у нас на вооружении, но ими мы мало пользовались. Он назывался ротный миномет 50 мм калибра, на трех ножках, в переноске неудобный.

Где-то часов в 8-9 огонь прекратился, а в 10 часов мы короткими перебежками в лес. Затем пошли вдогонку своих частей. Часам к двум мы догнали батальон. Комбат Штриголь дал район обороны в деревне на огуречном поле. Наши командиры и комиссары готовы были стрелять бойца за огурец, который завтра должен съесть немец. Проявляли гуманность перед на­селением, а население оставалось гнилое, хорошие, преданные люди уходили с Красной Армией или в партизаны.

Ночь мы отходили. Утром вышли в одну деревеньку под названием Рудня. Пришли мы в деревню, комбат организовал завтрак в одном из домов. Баталь­он расположился на отдых, тоже принимал пищу. Но на душе у меня что-то бы­ло не спокойно. Я стоял у стола, комбат сидел кушал. Я стоял на одной ноге, вторая стояла на стуле или скамейке. На колене левой ноги я развернул карту, смотрел: где мы находимся и куда пойдем, сам что-то жевал. Комбат за­ругался, сказал: "Садись, кушай!Потом разберемся".

Вдруг забегает боец, сообщил, что нас обстреливают. Я выскочил из дома, стал отыскивать, откуда стреляют. Стреляли из крупнокалиберного пулемета. Сразу понял: здесь что-то техническое и залез на одной из строений.

 Я нашел точку, она была на окра­ине деревни за городьбой в канаве, так замаскирована, что трудно было оты­скать. Стреляли они редко, короткими очередями, вероятно, экономили патро­ны, а нас хотели напугать, чтобы мы быстрей ушли из деревни.

Но я принял решение. Быстро организовал группу из трех человек с гранатами, один был с ручным пулеметом для прикрытия. Местность позволяла зайти им в тыл и взорвать. Так и сделали, все произошло быстро. Я даже сам не стрельнул. У немцев был не то легкий танк, не то бронемашина. Расчет, как мы потом опреде­лили, был из двух человек. Один сгорел в машине, другой вылез, тоже горел, пытался бежать, пулемет его сразил. Точка была уничтожена. Мы спокойно день отдыхали, держали оборону. От комбата что-то получили: то ли по награде, то ли благодарность.

Прошло немного времени. Как-то комбат приказывает: мне срочно навести порядок в роте: "Тимошенко здесь!" Я только отошел от штаба батальона, идет машина М-1, за ней вторая. Смотрю, идет маршал Тимашенко пешком без головного убора, фуражку держал в руке, за ним группа генералов. Я остановился, поприветствовал. По виду он был усталым и озабоченным. В это время он ко­мандовал западным фронтом. Штаб Западного фронта (Центрального фронта – прим.) находился в Гомеле. Все это происходило в районе Добруш-Злынка.

В это вре­мя наша разведка наткнулась на немецкую разведку. У немцев была рация и что-то еще в ящиках. Они все это нагрузили на наших и идут по лесу. Вдруг наша разведка снова перегрузила ящики на немцев и привела их в штаб. Я уди­влялся: кругом немцы, а тут Командующий фронтом. Да, так и было: не пой­мешь, где наши, где немцы.

Шли мы по направлению к г.Щорсу. Однажды комбат мне говорит:"Леженин, ты знаешь, где держишь оборону? На границе трех областей: Гомельской, Брян­ской и Черниговской".

Не помню деревню, мы её оставили, отошли в лес, а затем стали на неё на­ступать. Как потом через много лет я узнал, в деревне осталось 30 человек раненых и медсестра Н.Ляпина. Наступали мы ночью, по-видимому, командир полка хотел вывести раненых. Нам о раненых не было известно. Мы наступали день и еще ночь, но безуспешно. Как потом узнали, полк был окружен.

Однажды комбат позвонил мне: "Пошли человека за пополнением". И послал командира взвода старшего сержанта Никитина. Была почти ночь. Никитин привел человек 30. Пополнение было из Башкирии. Никитин тоже был из Башкирии. Он встретил односельчанина и попросил меня забрать его поговорить. Я ему разрешил, они ушли, беседовали. Остальных я посадил в воронку и стал с ни­ми беседовать: знакомить с обстановкой и т.д. Не управился сказать два слова, вдруг одна, другая - мины, и все мое пополнение пропало, разбежа­лись. Комбат звонит: "что случилось?" Я отвечаю: "Обстреляли диверсанты".

Наутро все собрались, не было ни убитых, ни раненых. Все жаловались, хо­тят кушать, а кушать было нечего. Недалеко лежала убитая лошадь, она была уже вздутая. Они все были с ножами, давай её разделывать. Когда стали разделывать, откуда-то шла Ляпина, сказала: "Какая пакость!" Я ей ответил: "Жрать захочешь и пакость съешь!" А русские за день до этого приволокли горелую свинью, так что выход из положения был. Затем я случайно нашел в кустах кадку с жиром. На полянке росла картошка. И мы зажили!

Однажды прихожу на командный пункт, смотрю, сидит человек. Я хотел на него напуститься, но он опередил меня, спросил: "Вы командир девятой роты? Я к вам политруком роты". Мы стали знакомиться: "Старший политрук Истомин» Он был вторым секретарем Виленского обкома партии. Они отходили, их разо­слали по частям на политработу. На нем была старая не по росту одежда. Он был старше меня. Я его принял с уважением и радостью. Он мне заявил, что военного ничего не знает, полностью полагается на меня. Но был уже приказ, что единоначалие кончилось, за все в равной степени отвечали и политработ­ники. Он мне понравился: скромный грамотный. Я закрепил за ним солдата, котелок, ложку и т.д.

Однажды поздно вечером комбат вызывает меня в штаб, все было в лесу. Иду обратно, смотрю, стоит лошадь под седлом. Я долго не думал, снял седло и притащил. Так стала у политрука лошадь с седлом. Достал я ему и писто­лет "ТТ".

Однажды утром старшина привез белый хлеб. Мы всем выдали по булке. За­тем комбат позвонил: "Прими пополнение". Приходит молодой лейтенант с моло­дыми бойцами. Я спросил фамилию, он ответил:"Македонский." Я дал ему рай­он обороны, окопы были готовы. Бои уже начался. 7-я и 8-я роты были спра­ва, командиры были из запаса, куда-то исчезли. Комбат приказал взять ко­манду над 7-й и 8-й ротами и отходить. Я стал отводить батальон. Политрук уже отошел, а я гляжу, как отходят роты. Политрук мне машет, что ко мне бегут два немца. Я оглянулся, они уже близко, бросил гранату и бежать. Но забыл хлеб, вернулся, схватил булку, отбежал в другой окоп. Ударила мина, разорвала мою сумку, там был приказ Сталина о введении с 1-го сентября по 100 грамм водки, и другие документы. Я документы взял, а сумку выбросил. Послышались крики "Ура!". Я побежал на шум. Подбежал, стоит группа комсо­става и группа немцев почти рядом. Я подбежал с левой стороны группы комсостава. Немцы показывают: «Сдавайтесь!», а мы им показываем, чтобы они сдавались. Мы вытащили пистолеты и стали в упор в них стрелять, они немно­го отбежали и открыли огонь из автоматов по нас.  Мы побежали. Благодаря лесу мы остались невредимыми. Затем смотрим на горке на просеке стоит наш пулемет "Максим", мы к нему. Около пулемета стоял командир в красной фу­ражке, а из кустов выходят два немца, несут коробки с пулеметными лентами, и открыли по нам огонь. Но лес спас нас. Немцы взяли нашу полковую рацию, забрали обозы. Мы догнали свои части и нормально отходили.

Однажды весь полк смешался. Отходили по порядку батальонами: 1-й, 2-й и 3-й. Наш батальон шел замыкающим. Политрук Истомин ехал во главе баталь­она, а я ехал сзади батальона. Слышу впереди шум. Политрук шумит: "Командир  роты!" Подъехал, а там идет верховая борьба. Я спросил: "В чем дело?» Там был командир 2-го батальона лейтенант Наумов. Он признал свое седло и стаскивает политрука с коня. Я вступился. Он спрашивает: "Где взяли седло?» Я ему ответил: "Из обоза батальона".А кто, где взял нашего дела нет." Сед­ло мы не отдали, но вроде поменяли. Седло было канадское: легкое красивое, а как оно попало в наши части, не знаю. Но я его у Наумова стащил с коня ночью в лесу. Об этом я конечно умолчал. Конечно, если бы я знал, что сто­ящий конь Наумова, я не стал бы брать седла.

Однажды был такой случай. Батальон остановился в одной небольшой дере­вне на отдых. Все были в сборе: обозы и солдаты вместе. Комбат выбрал хо­роший по внешности дом и занял дом штабом, конечно, попросил хозяйку. Там жила женщина средних лет с дочкой. Старшина батальона должен был организо­вать ужин и положенные по норме 100 грамм. Был сентябрь, а с 1-го сентября должны давать водку.

Вдруг приходит Егор Дудников, приводит друга детства Комарова Дмитрия Яковлевича, в каком он был подразделении я не знаю, но они просят меня, чтобы я его устроил к себе в роту, А кем я его устрою? Только санитаром, но санитар тоже на передовой, тоже опасно. Тогда мелькну нула мысль:"Надо пополнить ротный обоз!"А где взять лошадей, повозку и т. д.? Недалеко протекала речушка и был прекрасный луг. На лугу ходило много колхозных лошадей, но колхоза уже не было; все было растащено и поделено. Мы с Е.К.Дудниковым взяли три уздечки, нам нужны были три лошади. Приходим к лошадям, там было много местных мужиков и мальчиков. Мы попросили трех лошадей. Они что-то не соглашаются. Лошади были разные: и хорошие, и пло­хие. Мы не стали с ними разговаривать, стали ловить хороших лошадей. Зое они были спутаны и уже помечены хозяевами. Они правда были недовольны, но деться им было некуда. Мы забрали трех лошадей. Нам хотелось купить у них на ужин гусей или уток, их там много ходило. Они не продают.  Мы задали такой вопрос: "Если бы деньги были немецкие, то могли бы продать?" Тут Дуд­ников заматерился на три бога, достал из сумки немецкие марки и бросил их в лицо одному мужику, который согласился продать двух гусей. Но табун гу­сей ходил в поле за деревней. Мужик дал мальчика, показать ихний табун. Мы посадили мальчика верхом и поехали в табун гусей. Отец ему наказал, ка­ких гусей отдать, т.е. гусей, которые самим не нужны. Приехали мы в табун, мальчик нам показывает:"Того, того." Дудников заматерился на три бога, взял у меня пистолет, зашел в табун и стрелял по своему выбору.  Мальчик заплакал. Мы ему сказали, что завтра остальных съедят немцы. Когда мы еха­ли, нас встретили артиллеристы, спросили: "Где взяли гусей?" Мы ответили: "Купили за немецкие марки". Они поехали, наверное, добили остальных.   

Приехали в штаб, отдали гусей варить на ужин. Комбат спросил: "Где взяли гусей?!» "Купили на марки." Где взяли марки?" Он не верил, Дудников достал из сум­ки кучу марок. "Где взял?" "Под Малой Зимницел, как трофеи". Он шмонал у убитых и раненых. Штриголь заругался: "Почему я не знал, когда сдавали тро­фейное оружие?" Он ответил: "Приказ был сдать только оружие, а деньги, са­поги и т.п. не было указано".

Повозку и хомуты искать было труднее, жители все колхозное растащили и попрятали. Пришлось делать обыски, тут помогал и пистолет "ТТ". Конечно, мы не применяли, но они боялись. Так была организована повозка, на которой стал ездовым Комаров Д. (В деревне Алдаркино его звали комаренок Митька). Из гусей был сделан хороший ужин. Хорошо по­могла хозяйка дома, хорошая у неё была дочка: красивая, скромная и т.д. На ужине присутствовали: комбат, комиссар батальона- старший политрук, очень хороший был, мы с политруком, какой-то представитель из политотдела дивизии и старшина, который приподнес нам по 100 грамм какого-то разливно­го вина. Когда поужинали, все сидели в комнате, разговаривали, а я сидел в спальне с девушкой и тоже говорил о волне, о боях, о дальнейшем, заверял её, что мы когда-то вернемся. Прошло немного времени, нужно было отдыхать, как вдруг команда "в поход". Быстро собрались. Я коня отдал коневоду, сам лег в повозку, что управлял Комаров. Только тронулись, как вдруг в повоз­ку залезла девушка. Я её уговаривал, что с нами опасно, она не слушала. Я спросил комбата, его разрешения. Он ответил: "Этого еще не хватало. "Ей при­шлось сойти с повозки. Она дала мне два вышитых платочка и ушла, помахала нам в след.

Где-то неподалеку от места, откуда мы выехали, тоже была деревня и остановились на отдых. Я Дудникову сказал: "Организуй крестьянский обед: молоко сметана и т.п. и побриться". Он организовал в крайнем маленьком домике. Мы взяли свои продукты и втроем пошли. Пришли, там жила молодая женщина, мужа взяли на фронт. Дело было днем. Она нам приготовила обед из молочно­го, хлеб был хороший, наш. Мы хорошо пообедали, побрились, оставили ей свои продукты. У неё была большая свинья, она за неё переживала, боялась, что сожрут немцы. Я её просил: "Давай зарежем и возьмем в роту, чем отдавать немцам". Она не согласилась.

Когда мы обедали, к ней пришла соседка, молоденькая девушка.  Мы с Дудниковым ушли, а Комаров остался. У нас были дела, а он был свободный. Дело к вечеру, его нет. Я послал Дудникова, он вернулся, сказал, что сейчас придет, сидит в огороде в копне с девушкой. Команда было "в поход", а его нет. Я Дудникова вновь послал. Его там уже не было. Пришлось ставить другого ездового. Мне так было обидно! В то вре­мя я мог просто его застрелить. Где-то в 1947 году я его встретил, ухватил за грудки и сказал: "Был бы пистолет, я бы тебя шлепнул за то дезертирство". Он божился, клялся, что не дезертировал.

Впереди была река Десна. Перед рекой недалеко было большое село (Куковичи - прим.). Была в селе церковь. Что-то много было сконцентрировано войск. Я залез на колокольню, откуда открывалась панорама Десны. В левой части было видно железнодорожный мост. Почему сконцентрировались войска? Оказалось, строилась переправа. Только отошли от деревни, как сзади гря­нул взрыв, взорвали церковь. Почему её взорвали? То ли немецкий самолет сбросил бомбу, а кто говорил, чтобы не была наблюдательным пунктом для немцев. Я видел, что самолет летел, но это была "Рама", она бомбы не та­скала, это был самолет-корректировщик-разведчик.

Перешли мы через Десну. Мост был временный, легкий из бревен. Перешли на левый берег и заняли обо­рону на берегу реки. Берег был в кустарниках и неровностях. Наш батальон занимал район обороны где-то семь километров. Оборона строилась, чтобы просматривалась река. Правее нас вдалеке видно было железнодорожный мост, где охранял, занимал оборону 240 сп.

Политруку указал, где занимать оборо­ну. На обеих берегах много ходило гусей, по-видимому была ферма. Штаб бата­льона находился где-то с километр от нас у зарода сена. Вечером, после за­нятия обороны я ходил, проверял, кто и чем занимается. Некоторые бойцы вари­ли в котелках гусей.

На второй день утром прибыла полевая кухня. Мы накормили людей. Жить стало весело, поговорил с поваром, как сделать ужин из гусей. Он ска­зал: "Очень просто, давай гусей, ужин будет на славу". Мы наловили гусей, уложили в кухни, и повар сделал на славу ужин.

Вечером комбат вызвал нас в штаб батальона. Мы прибыли в штаб. В это время подъехала кухня, которая направлялась в 9-ю роту. Подошел ко мне Лошкарев, начальник штаба баталь­она и говорит: "Что значит девятая рота? Кухня останется в штабе". Мы услы­шали его разговор с комбатом и политруком, быстро распорядились, и кухня пошла в нашу роту. Я ему сказал: "Ты гусей не ловил, и не положено тебе их есть." Комбат его ругал, как дезертира: "Я, говорит, первый раз такое вижу"

Лошкарев скрывался в тылах, а вот жрать захотел и пришел. Я его тоже уви­дел впервые после Тоцка, и последний раз видел его в плену во Владимире-Волынске во время расстрела Старостина, разговора у нас с ним не было, а от Лошкарева осталась четвертая часть.

А комбат нас вызывал за тем, что артиллеристы побросали пушки и сделались пехотинцами. Комбат сказал:"Забе­ри их в роту". Они отвечают, что мы не пойдем. Комбат говорит: "А где я вам дам пушки, вы их побросали". Дело было скандальное. Я пробовал угова­ривать: "Достанем пушки, я вас отпущу". Комбат приказал: "Стройтесь и шагом марш!" Был среди них и лейтенант. И мы поехали. Они шли. Я ехал впереди, политрук сзади. Отошли метров двадцать, они бежать. Я вернулся. Они бежа­ли во все стороны. Политрук ругался, открыл стрельбу из пистолета. Я тог­да узнал политрука, его боевые качества, и еще больше стал его уважать. Мы вернулись в штаб и доложили комбату. Я говорю, что нам не нужны трусы. Он сказал: "Отдам их в трибунал".

На завтра комбат Штриголь вызвал и сказал: "На вашу роту причитается двадцать посылок". Посылки были посланы из Орска Оренбургской области. Они были ма­ленькие. Мы разделили: на три человека посылка. Там были перчатки, платоч­ки, носки, карандаши, конверты, мыло и т.д. Одну посылку я взял на двоих с политруком. В посылках были записки: "Дорогой товарищ! Этот скромный по­дарок высылает Вам геологическая экспедиция города Орска, улица Ленина дом девять". Они желали нам успехов в бою, бить немцев, как можно больше и т.д. Политрук организовал писать ответы.

Дорога из штаба шла параллельно реке, метров 200 от неё. Дорога была проселочного типа. Смотрю, слева движется кавалерия. Колонна шла в два ря­да. Лошади были худые, люди утомленные. Впереди ехал генерал. Когда гене­рал со мной поравнялся, я его поприветствовал. Он остановился, спросил: "Что за часть?" Я ответил: "Сто семнадцатая стрелковая дивизия", и они поехали. Колонна была растянутая. Как потом я узнал, это был Доватор, ко­мандующий кавалерийским корпусом. Корпус вышел из-за линии фронта, они громили немецкие тылы.

После Десны мы вроде бы двигались на Бахмач. Но был однажды случаи. Перешли какой-то мост через реку. Там была деревня. Был приказ "Занять оборону по реке и держать мост до подхода наших войск!" Комбат и штаб находи­лись в доме где-то в середине улицы. Комбат дал мне указание, выставить заградотряд.

Я послал сержанта Щербака, указал ему место, от деревни мет­ров 200, с задачей не пропускать во время боя трусов и т.п. Дело было ча­сов в 10-11 дня. А во второй половине дня я пошел проверить заградителей. Прихожу, Щербак расположился у какого-то прицепа или тракторной будки, ды­мит и в котелке варит курицу. Я ему указал, что прицеп и дым служат ориен­тиром, немцы могут обстрелять. Он весело ответил: "Ничего не будет". У него были две винтовки и на обеих руках до локотушек немецкие часы, трофеи из-под Малой Зимницы. Он похвалился, и я ушел. Ночью у нас был сильный бой за мост. В темноте ничего не было видно, но мост мы отобрали у немцев, а на завтра отходили. Я зашел за Щербаком, он был убит, а курица не была съедена. Забрали мы винтовки, похоронили его у прицепа, а с часами распоряди­лись бойцы. Вот так доводит оплошность.

Наш полк и батальон все время отхо­дили сзади: задняя походная застава (ЗПЗ), сдерживал противника, давал воможность отходить основным частям и штабам.

Однажды где-то между Бахмачом и Нежиным поступил приказ "Срочно выдвинуться вперед!" То есть в переднюю походную заставу. Мы срочно, быстрым темпом стали выдвигаться, и вдруг перед нами оказалось крупное воинское соединение. Вдруг появилась радость, волнение: значит пойдем в наступле­ние? В соединение входили все рода войск. Когда шли по дороге через части, увидели справа недалеко от дороги раскладной стол и стул. На стуле сидел генерал. Фамилию не помню, вроде Казаков, Чистяков или Кирпонос? Он раски­нул карту, что-то смотрел на сложившуюся обстановку. Здесь же стояли броне­вики, легкие танки и всевозможные машины по обслуживанию штаба.

Прошли мы части, комбат мне приказал: "Организуй боевое движение!" Я вперед послал дозор, затем вперед и по бокам на видимое расстояние боевое охранение и мы с политруком и комбатом ехали на лошадях впереди батальона. Вроде бы все сделано по Боевому уставу. И вдруг дозор и охранение бегут назад. Я спросил: "В чем дело?" Они отвечают: "Нас, товарищ командир роты, обстреля­ли." Я даже не поверил: "Как могут обстрелять? Позади столько войск" И быстро с коневодом без задней мысли двинулись вперед. Проехали немного: метров 100-150, перед нами открылась деревня. В низменности её не было видно. До первого дома оставалось метров сто, улица располагалась в один ряд. Мы быстро поскакали к дому, но нас уже обстреляли. Мы заехали за дом. Меня коневод предупреди надеть каску. Каска была привязана к седлу, я её отвязал и надел. Слез с коня и побежал ко второму дому. Так я добежал до крайнего дома. Он был маленький и стоял не в ряду с улицей, а углублялся вправо. Висел маленький замочек. Я его сорвал, зашел в избушку. Окно было одно, выходило в поле. Я посмотрел: стояли тополя, но редкие, за то­полями шла дорога, а за дорогой была ферма: животноводческие постройки, и множество стояло немецких машин.

Я выбежал из избушки и крикнул, чтобы тащили пушку. Так как мы поеха­ли с коневодами, за нами пошла 9-я рота и весь батальон. Смотрю, тащат пушку. Подбежал ко мне лейтенант, спросил:"Что? Где?" Я завел его в избу­шку и показал ему цель.

Установили пушку у угла дома. Он с такой яростью крикнул: "Бронебойно-зажигательным!» И началась работа! Они так быстро вы­пускали снаряды. Загорелись сараи, машины, часть машин разъезжались, т.е. расползлись. Я отошел в сторону и за всем наблюдал и точно знал, что пуш­ка получит ответный огонь. Так и случилось, нужно было сменить позицию, а они увлеклись стрельбой. Как рванул снаряд, пушка наша взвилась выше из­бушки. Что было с расчетом, не помню. Немцы стали бить по всей деревне и зажгли её. Деревня вся была в дыму.

Я направил роту по огородам, сами: я, политрук, санитар, писарь роты побежали левее в обратном направлении к штабу батальона, который не сдвинулся с места. Когда мы отклонились влево, там в канаве лежали немцы, те самые, что обстреляли нас, когда мы заезжай ли в деревню, сколько их не знаю. Мы с политруком бросили по гранате и бежали дальше. В это время политрук был убит: пуля попала в позвоночник, а может и в другое место, только он сразу был мертв. Я взял документы, побежали дальше, а политрука, думал, подберем, когда будем идти снова.

Мы прошли немного, стояло большое дерево, а под деревом лежал раненный боец с нашей роты. Лежал на спине, весь белый перепуганный. Я спросил: "Где ра­на?" Он молча показал кивком головы, штаны на нем были спущены до колен. Я посмотрел, у него висят яички, как кастрированные. Пуля попала в лопат­ку, пролетела, задела мошонку. Мы положили его на плащ-палатку, принесли в штаб батальона. Все действия: от пушки до прихода в штаб батальона про­изошли за 10-15 минут. Я сразу комбату сообщил: "Вперед всеми силами полка и дивизии".

 И мы пошли через деревеньку, она горела, но немцев не было. И все ча­сти пошли за нами. Политрука подобрать не пришлось, он остался правее, а нам дали другое направление. Так погиб политрук 9 роты старший политрук Истомин Варсанофий Андреевич (13.09.1941 – прим.), трудно было переживать, а что сделаешь: война есть война. Направление было на Нежин.

На второй или третий день комбат мне сообщил, что я представлен к высшей награде. Я спросил: "За что?" Он ответил, что я вроде бы вывел ар­мию из окружения. Армия занимала фронт 100 км, затем меньше, меньше и фланги сузились до 10 км, затем замкнули кольцо. Я подумал, что генерал и смотрел карту, что некуда было двигаться. Благодаря нашим действиям, а главную роль сыграла пушка, хотя сама пострадала, а может ничего ей не сделалось, ведь она только подпрыгнула, ведь она железная. О судьбе расчета её не знаю. 

 Фронт был уже шириной 40 км и старались расширить дальше. Вот скоро будет Нежин, но Нежин уже был взят немцами. Когда шли на Нежин, была слышна стрельба нашей дальнобойной артиллерии. Когда мы к ним приблизились, артиллеристы снялись с позиций и удалились в направлении Прилуки.

Местность была лес и большая поляна. Комбат дал приказ занять оборону на поляне, я был против, потому, что немцы должны были дать ответный огонь по нашей артиллерии, а их уже нет, огонь должен принять наш батальон. Только проговорили, как рухнул снаряд, затем другой и т.д. Мы откло­нились вправо, вышли из леса, там была деревня, она сильно была разброса­на. Мы заняли оборону на левой окраине деревни, прикрыли дорогу, которая шла из Нежина. В деревне была церковь. Я ходил, смотрел расположение де­ревни и зашел не в церковь, а в подвал церкви. Там было много народу, прятались, как в бомбоубежище, и все меня спрашивали: "Будет бой или нет?" Я точно не говорил, но ориентировал, что боя не будет. Артиллерия ушла, а пехота отходила скрытно.

По деревне протекала небольшая речушка, она была извилистая. Через неё было два или даже три деревянных моста, которые имели стратегическое значение. Комбат приказал мне после отхода наших войск мосты взорвать. Я поставил по три человека под мост. Рвать было нечем, а просто сжечь бутылками с горючей смесью. Я ходил с моста на мост. Частей уже не было никаких, отходить было некому. Нужно ждать вечера, отходить и взорвать (сжечь) мосты.

Шла однорядная улица, её пересекала другая, а на углу пересечения стояла пушка, тоже прикрывала дорогу с Нежина. Стою я около дороги между мо­стов, смотрю, слева с горы идет машина, пыль столбом. Я узнал, что машина Зис-5. Когда поравнялись, я увидел полную машину людей в шинелях, все в пыли, а за машину была зацеплена пушка, на лафете пушки лежал запыленный косматый человек с ощериным ртом, вроде сильно смеялся. Я посмотрел в зад машины, узнал по окраске: пушка окрашена в темнозеленый цвет и калибр был меньше: наши 45 мм, а у них такой марки 38 мм. Я понял, что это были нем­цы и побежал к комбату. Он бежит мне навстречу, шумит, что проехали немцы. Главное: проехали нашу оборону, проехали мимо штаба батальона и мимо пуш­ки. Оборона прошляпила, я стоял ворон ловил и пушка проморгала. Поговори­ли! потужили. У меня меньше трех гранат никогда не было, я мог наделать дел.

     Немцы просто переехали с одного фланга на другой. Дело шло к вечеру, население меня просило, чтобы мы мосты не уничтожали. Там было очень болотистое место, без мостов деревня не могла существовать. Вечерело. Мой и комбата коневоды попросили меня, чтобы я организовал напоить их молоком. Мы сели на коней, доехали до перекрестка улицы, где стояла пушка, её уже не было. На углу слеза был погреб. Мы сошли с коней. Там на погребе сиде­ло много женщин и детей подростков. Они все расспрашивали, как спасаться во время боя. Я им отвечал: "По погребам, ямам и т.д"  "А как спасти скот?" "Тут вопрос сложнее". Я попросил у них молока. Они достали тут же из пог­реба, на котором сидели. Я налил ребятам в стаканы, а сам стал пить из глиняного горшка. А уже так было темно, ничего не видно.

И вдруг автоматная очередь. Все, кто сидел на погребе, попадали в пог­реб. Коневоды побежали к лошадям. Я спокойно допил молоко и пошел к коне­водам, сказал, чтобы они ехали, а я пойду пешком, проверю людей, поставленных жечь мосты, и доложу комбату.

Пришел, доложил комбату, что нас обстре­ляли. Стоим, разговариваем, а так темно, что друг друга не видим. И вдруг по дороге шорох, а дорога в пяти метрах. Движется колонна. Но кто? Комбат говорит: "Ну-ка, Леженин, проверь!" Я пошел. В правой граната, в левой пи­столет. Я вплотную врезался в колонну, узнал, что немцы, и бросаю гранату, хватаю вторую, как слева слышу взрывы гранат, которые бросали коневоды. Пошла автоматная стрельба. Я хотел бросить вторую гранату, но некуда бро­сить: все разбежались, и стало тихо. Ракет немцы не бросали, а я отбежал вправо от дороги и утонул в болоте. Ноги выну, руки засосет. Я стал на пу­зе ползти. В правой руке граната РГД, в левой пистолет, все в грязи. Вдруг слышу стон недалеко, метрах в 5-7. Я навострился: кто, не знаю, русский или немец? Оттер пистолет от грязи, взял в правую руку, пополз ближе. По­том я узнал, что наш. Он был нерусский, не помню, какой национальности, был связным у комбата. Его ранило в грудь навылет, и он старался молчать, не дать обнаружить себя. Я потащил его к речушке. Стал его обмывать, он хри­пит, кровь течет, рана навылете очень большая, рваная. Я стал обмывать и завязывать полотенцем. Он застонал, я стал его уговаривать. А комбат стоял со своими связными, не мог определить, кто возится в речке. Когда я погромче заговорил, они узнали мой голос и подошли к нам. "Леженин, что делаешь? "Раненного перевязываю".   

Мы положили раненого на плащ-палатку и понесли к дому, где лаяла собака. Против дома стоял зарод сена, комбат с группой ос­тались у зарода. Я пошел во двор, чтобы найти человека, оставить раненого и узнать дорогу на деревню, куда отходили наши части. Зашел во двор, похо­дил возле окон, что выходили во двор. Собака сильно лаяла, она была привя­зана у входа сенок. Я походил, походил возле окон, никого не было. Потом смотрю, на дворе погреб, а из погреба торчат, высунулись, две головы. Они вышли из погреба. Я повел женщин к комбату. Он попросил одну из них оста­вить раненого, вывести из деревни и показать дорогу на ту деревню, кото­рая нам нужна.

 Женщина охотно согласилась, подняла юбку до колена, т.к. была роса и трава была мокрая, и вывела нас из деревни, а с раненым остался мальчик лет 10-12. Их дом стоял выше по улице через два дома, от того, где пили молоко. Батальон комбат отправил еще засветло, оставил ячейку управления, вроде штаба, и меня с неполной ротой, чтобы уничтожить мосты. Были еще два коневода. Женщина показала нам дорогу, вернулась. Мы её про­сили, чтобы ухаживала за раненым. Он был сильно ранен: все внутри у него хрипело. Он не мог говорить и плакать, только стонал, вряд ли остался живым. К утру мы догнали свои части. Собрали батальон, все были в сборе, потери, только один раненый.

Затем мы шли на Прилуки. В Прилуки мы пришли под утро. Я лежал в по­возке, отдыхал. Конь был привязан за повозку. Коневод тоже отдыхал в дру­гой повозке. Шли мы вместе с обозом. Вдруг я проснулся от шума: что-то забегали бойцы. Я спросил: "В чем дело?" Отвечают: "Махорочная фабрика". Все тащат махорку, кто сколько мог взять. Я был доволен, что хотя сам не курящий, доволен, что бойцы были обеспечены без старшины.

Затем был мост через Удай. Перешли мост и заняли оборону на набережной улице. Берег наш давал хорошую оборону: он был выше левого берега. Тут была площадь, вроде де базарной, стояли столы, растянулись ларьки промтоварные, продуктовые и.т.д., а в глубине улицы была церковь. Бойцы заходили в промтоварные ларьки, выбирали себе материал на портянки, из местных людей никого не было. Здесь я встретился с не аттестованным генералом. Он был в кожаном пальто с одним ромбом. Он меня спросил: "Что за часть?" Я ответил: "Третий батальон двести семьдесят пятого стрелкового полка, командир девятой ро­ты".

 Он приказал быстро занять оборону. Но оборона уже была занята. Мой командный пункт был под сенями одного дома. Рядом со мной занял оборону какой-то полковник, вооруженный винтовкой с оптическим прицелом. Он хорошо видел, как немцы ползли, замаскированные под кусты. Местность была по­росшая кустами, что давало им возможность приблизиться к реке. Но огня они не вели, и полковник смотрел и стрелял каждого, как только появлялся движущийся куст. При каждом выстреле он что-то приговаривал, а я смотрел в бинокль и уточнял его стрельбу. Так мы держали оборону в течение дня.

На некоторое время приходилось отрываться: хотел узнать от комбата о дальнейшей нашей задаче. Я не мог найти дом, где расположился комбат. Дом, где были коневоды, я нашел. Они сидели втроем: два коневода и девуш­ка, весело разговаривали, а где комбат, они не знали. Он знал, где они, а они не знали, где он. Тут я увидел, как растаскивали склады: сахар, спирт, муку и т.п. Я вернулся в оборону, сказал бойцам. Они стали по оче­реди ходить, набирать сахар, некоторые прихватывали спиртик. Полковник тоже был немного навеселе.

 Затем от комбата поступил приказ: где-то в конце улицы были склады с военным снаряжением, что там было, не знаю, но были седла кавалерийские, шлемы летные и т.д., нужно было зажечь склады. Я послал троих, они взяли одно седло и шлемы летные на всю роту и зажгли склады. Тут я вспомнил Кутузова. Немного раньше комбат так меня ругал за мародерство, за то, что я старался чем-то накормить людей. Я всегда старался послать коневода, отдавал своего коня солдату, чтобы сделать разведку и где-то что-то достать. Но редко что-то удавалось, все уже очищали, растаскивали либо сами хозяева деревни, либо наши обозы.

Однажды вернулись с добычей, привезли сотовый мед, растащили улей. Одели противогазы и очис­тили улей. Привезли улей со всем, с пчелами, пришлось всей роте одевать противогазы. У нас с комбатом завязался скандал, дело дошло до пистолетов, но бойцы пошли в защиту меня. Я доказывал, что завтра этот мед сожрут нем­цы, что он не прав. А на второй или третий день он дает приказ "Зажечь за­роды сена". У нас снова скандал. Я ему доказывал, что зимой будем наступать, чем будем кормить лошадей. Тут он был прав, до наступления еще далеко. Все это было раньше Прилуков.

Был и такой однажды случай. Шли по полю убранного хлеба, ходило много коней. Подумалось, сейчас бойцы приобретут коней и будут ехать на конях, это лучше, чем пешком. И бойцы побежали по полю к лошадям. Откуда ни возь­мись из-за коней цыгане. Как зашумели, заплакали и бегут не к своим лоша­дям, а ко мне, просят, чтобы я не разрешил брать коней, кони были спутаны. Я всем приказал отдать лошадей. Все вернули, но один был ухач Панов, не вернул лошади, ускакал. Цыгане так были замаскированы, мы и не заметили, что там находится ихний табор, мужчин не было, одни женщины и ребятишки. Цыган тоже не обошла война. Вот такие случаи были на войне.

Когда наши солдаты подожгли склады, мне в какой-то степени стало жалко добра. Но я был прав перед комбатом: немцы во многом пользовались нашим добром, что способствовало ихнему продвижению.

 Весной 1942 года, будучи в плену в Кировограде, поневоле мне приходилось работать на немецких складах. Немцы отовсюду уже везли свои продукты, но продукты были скудные.

Вечером поздно поступил приказ "Оставить Прилуки!" Уходили из Прилуков, город был весь в огне и в дыму. Отход был на Пирятино. Прибыли в Пирятино. Снова на душе повеселело: тал столько было войск! Мы думали:"Вот теперь пойдем в наступление!" Собрался комсостав полка: обменялись, кто, чем мог, - давали, кто что мог, на обмен. Бойцы артиллеристы стали что-то зарывать, всевозможные приборы и т.п., а пехотинцы отрывали, брали себе, не понимая в чем дело.

Немного позже комбат объявил: "Строиться третьему батальону!" Построили батальон. "Шагом марш на край города занимать оборону!" Мы шли с комбатом во главе батальона, лошадей вели за поводья, и вдруг встречаем машину ЯГ-16. Комбат узнал старшину дивизии, они были знакомы. Старшина комбату сказал, что мост через Удай уже четыре дня, как взорван. Двигать­ся было некуда, мы оказались в окружении.

Мы повели батальон на кирпичный завод, где был штаб 117 сд. Расположи­лись под навесами. В этот момент большая группа немецких самолетов бомбила Пирятино. Тут я встретил комиссара батальона, старшего политрука, хороший был человек. Он пожал мне руку и сказал: "Вы приняты в партию." Я поблаго­дарил его, и мы с ним больше не виделись. Батальон снова был построен. Со­брались обозы, другие батальоны, все смешалось, не поймешь, что к чему, и все пошли на выход из города. Мы с капитаном во главе колонны ехали на лошадях, с нами два коневода.

Когда вышли из города на поле, капитан посылал коневодов в разведку, они возвращались, докладывали, что их обстреливали. И вот однажды он их послал в одно направление, а мне приказал проехать по колонне, объявить, чтобы все пешие садились на первый попавшийся транспорт, ехали до его ос­тановки. Пока я ехал по колонне, объявляя, вернулся в голову колонны, ка­питана уже не было, грубо говоря, сбежал. Он часто говорил, что в Полтаве у него мать, зайдем к ней на чай. Вернулись коневоды из разведки, мы еха­ли втроем. Доехали до одной деревни, которая была на берегу реки Удай. Там было много войск: артиллеристов, медработников: женщин, мужчин. Все они были в панике: в слезах и т.д. Тут я увидел чалую лошадь капитана, зашел во двор, шумел, шумел, ответа не было. Я убедился, что он действи­тельно убежал к матери пить чай. Так мы с ним и расстались.

Ответственность за батальон я взял на себя. Нам нужно было переправить­ся через реку. Река была запружена машинами, груженными разным грузом. Мы побросали лошадей, сняли с них узды. Седло было только у меня, а у Панова лошадь была еще цыганская, он тоже её бросил. По машинам перешли на дру­гой берег. Наловили других лошадей, снова образовалась кавалерия, только без седел. Мне попала рыжая кобыла, Гейницу санитару сивая кобыла, а Пано­ву вороной конь. Нас было человек тридцать. Ехали мы по мокрому лугу. До­гнали группу артиллеристов, они несли раненного грузного полковника. Им так было тяжело его нести, они часто менялись. Затем мы догнали группу медработников, там были мужчины и женщины. Одна медсестра низенького роста, так тяжело шла, потерла ноги до слез. Мне стало жалко её. Я попросил санитара Гейница, он помог посадить её ко мне. Сидеть на коне вдвоем было плохо и неудобно, но ехать было лучше, чем идти пешком с потертыми ногами.

Доехали мы до одной деревни, уже вечерело, нашли пустой сарай и расположи­лись ночевать. Девушка дождалась свою группу и ушла вместе с ними. Мы рас­положились в сарае на соломе, лошадей привязали вокруг сарая, я назначил дежурство.

Ночью к нашему сараю прибыл какой-то артполк на конной тяге. Я попытал­ся найти командира полка и попросить его, чтобы разрешил присоединиться к ним. Я определил, что полк вполне боеспособен, организован, может вести бои с противником. Когда я нашел командира полка и стал просить его, то он в отрез отказал моей просьбе. Какой дивизии и армии принадлежал полк, я не знаю. Позже, будучи в плену, я слышал, что один артполк вышел из Ки­евского окружения целым и без потерь.

Мы пошли с основной группой в направлении Лубны. Люди были разных ча­стей. Были вооруженные и не вооруженные. Один тракторист вел трактор СТЗ-НАТИ, вез пушку. На лафете у пушки лежали ящики со снарядами, это было всем на удивление. На пути мы встретили колонну разбитых немецких машин, они горели, из людей никого не было. Затем мы встретили большую колонну разбитых штабных машин и сам штаб, какого масштаба, не знаю, но там было все: склады, деньги и т.д. Панов лазил по машинам, нашел сейф с деньгами и  набил ими свой вещмешок до отказа (под завязку), но это он от меня умолчал, только мне он притащил фуражку новую пехотного комсостава, ремень комсостава со звездой и два одеяла, чтобы постелить вместо седла, и кое-что еще, я не помню. Ремень и одеяла я взял, а от остального отказался.

Когда вошли в пригород Лубны (наверное село Городище - прим.), там сконцентрировалось много людей. Люди были неуправляемые: ходили из стороны в сторону. Тут я увидел группу генералов: человек 5-6. Они стояли в куче, что-то обсуждали. У меня появилась надежда на лучшее. И вдруг ко мне подъезжает кавалерист в черкесской форме, спрашивает: "Что за кавалерия?" Я ответил, что это пехота. Он дал мне указание послать людей в одном из на­правлений. Я это сделал, но они быстро вернулись, их обстреляли.

Вдруг на нас налетела группа юнкерсов, стали бомбить. Мы поскакали к лесу. У Пано­ва развязался мешок с деньгами и из него высыпались пятерки. Тогда я узнал, что утащил Панов из машины, где был сейф. Когда он стал собирать деньги и снова ложить в мешок, не боясь, что через секунду может погиб­нуть, я на него заругался. Дело шло к вечеру. Ничего не было ясного, ниче­го не организовали наши генералы. Снова подъехал ко мне кавалерист в чер­кесской форме, попросил съездить еще в одном направлении, и мы поехали втроем: со мной санитар и коневод.

Уже было темно. Мы уехали далеко, как слышим крики "Ура!", быстро верну­лись, уже было тихо и никого не было. Куда люди ушли, в каком направлении, не знаю. Я послал коневода туда, где были еще днем, но мы его не дождались, Поехали вдвоем по дороге, куда направлялись люди. Еще засветло отъехали с километр от поселка.

Вдруг видим группу людей, они перешли дорогу справа налево и сели в кучки. Санитар Гейниц на сивой кобыле остался, а я поехал к людям, которые сидели. Так было темно, что я не мог различить: наши это или немцы. Я молчу, и они промолчали. Потом я уловил шепот немецкого язы­ка, повернул лошадь и ускакал в то место, где остался Гейниц. Но его там не оказалось. Так все мы растерялись. Я немного проехал, появился лес. Я поехал по лесу, по просеке, которая такая была грязная, конь еле, еле шел. Затем я на просеке заметил два силуэта людей, я стал их догонять. Смотрю, они услышали топот коня и свернули с просеки в сторону, спрятались за де­рево. Я все это видел, достал пистолет и, подъезжая к ним, узнаю нашу фор­му, спрашиваю: "Кто?" Отвечают:"Свои." Нас стало трое. Были они не русские: грузины или армяне. Я ехал впереди, они шли за мной. Вышли из леса, немно­го прошли, было просяное поле. Мы решили заночевать. Я отпустил лошадь, снял с неё узду, постелил одеяло, а одно им отдал. Легли спать.

Я проснулся, стало рассветать. Лошадь никуда не ушла, стояла у моей го­ловы. Мне так стало её жалко, что она также озабоченная чем-то, чувствова­ла что-то плохое. Я посмотрел, она даже нисколько и не ела. Я надел на неё узду, сел и поехал, а двое шли пешком. Когда ехал по полю, то было видно, со всех сторон шли люди: по одному, по два человека, а то и группой – все шли в одно место, к речке Сула. На берегу была деревня, и мы пришли туда, а там уже столько было людей, но своих я никого не встретил. Люди ходили, болтались, не находили чем заняться. Кушать было нечего.

Я зашел в один дом, там была женщина, я отдал ей два одеяла, белье, что было в вещмешке, она дала мне вяленой сливы. Ко мне было прибился один средний командир: то ли медик, то ли интендант. Я с ним не стал спариваться, подумал, что не вояка. Вышел из деревни, на окраине лег на траву, достал карту, стал рассматривать, куда держать путь.

А путей было два: или на Харьков, или на Ахтырку. Ко мне подошел старший лейтенант артиллерист. У него ничего не было, шел он руки в карман. Но он мне понравился, в нем я увидел что-то военное. Его заинтриговало, что у меня карта, пистолет, бинокль и т.д. Стали мы рассматривать карту, подходит еще один раненный летчик: то ли в левое, то ли в правое плечо, но был на ногах. У него тоже ничего не было, кроме банки сгущенного моло­ка. Стали втроем рассматривать карту и выносить решение, куда двигаться. И решили мы двигаться на Ахтырку, так как Харьков был под сомнением. взят или не взят немцами. А подсказал нам местный житель, что лучше идти на Ахтырку, меньше преград на пути. Нам нужно было преодолеть две речки: Су­лу и Удай. Пока мы беседовали, к нам подошла группа пограничников с авто­матами и в форме. Они попросились: "Товарищи командиры, мы с вами". Мы от­казать им не имели права. Мужик местной деревни перевез нас на лодке че­рез Сулу (Удай - прим.), с левого берега на правый. Нас уже собралось человек 30, и мы пошли огородами через поселки, дошли до тупика, где река Удай впадает в реку Сула.

 Мы поздно вечером достигли реки Сула и пытались её форсировать. Только стали переплывать, нас обстреляли. Мы открыли ответный огонь, нас еще больше стали обстреливать. Вернулись назад, понесли потери: человек 5-7. Стали двигаться в других направлениях, везде нас об­стреливают. Сильно нам мешал раненный летчик, он очень просил нас, чтобы мы его не бросали, да мы и сами не могли это сделать. На рассвете нас ок­ружили со всех сторон на островке между двух рек Удай и Сула, и мы, вся группа были взяты в плен.


.
Если Вы располагаете какими-либо сведениями о 117 сд, фронтовыми письмами, воспоминаниями, свяжитесь с автором - kazkad@bk.ru. Спасибо!

                         НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА -      117sd.wmsite.ru
  117-я стрелковая дивизия 1-го формирования 2011 © Все права защищены  
Счетчик посещений
Победа 1945  
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS